Императрица Цыси. С этим именем сталкивается каждый, кого интересует история Китая. Однако широкому читателю мало известны подробности жизни властолюбивой императрицы. Представительница маньчжурской династии Цин — последней правящей династии феодального Китая, — Цыси (1835–1908) характеризуется историками как деспотичная, вероломная и жестокая повелительница огромной страны. Образ ее не раз привлекал создателей художественных произведений как в Китае, так и на Западе. Одним из самых известных стал роман «Императрица», написанный в 1956 году американской писательницей Перл Бак, лауреатом Нобелевской премии по литературе за 1936 год. П. Бак во многом идеализирует свою героиню, но, будучи знатоком китайской истории и традиций, правдиво и увлекательно рассказывает о нравах императорского двора, который являлся воплощением лицемерия, предательства и порока. На русский язык роман «Императрица» переводится впервые.
В городе Пекине стоял апрель, четвертый месяц 1852 года по солнечному календарю, третий месяц лунного года, двести восьмой год великой маньчжурской династии Цин. Весна запаздывала: над крышами домов дули по-зимнему холодные северные ветры и несли с собой из пустыни Гоби мелкий желтый песок, который растекался по улицам, кружился вихрями и проникал сквозь двери и окна. Он скапливался в углах комнат, ложился на столы и стулья, забивался в складки одежды. Он высыхал на лицах детей, когда они плакали, и откладывался в морщинах стариков.
В доме знатного маньчжура по имени Муянга, стоявшем в Оловянном переулке, песок особенно досаждал, потому что окна закрывались неплотно, а двери попросту болтались на деревянных петлях. В то утро племянница Муянги Орхидея — старшая дочь покойного брата — проснулась от шума ветра и скрипа ставень. Она села на широкой китайской кровати, которую делила со своей младшей сестрой, и нахмурилась. На красном одеяле песок лежал, как расцвеченный снег. Девушка выскользнула из постели, не разбудив спящую, почувствовала тот же песок босыми ногами и вздохнула. Только вчера она вымела дом, а теперь, как только утихнет ветер, придется убирать заново.
Орхидея была красивой девушкой. Она казалась выше своего роста благодаря стройной фигуре и прекрасной осанке. Черты лица выдавали сильный характер, но не были грубыми: нос прямой, лоб чистый, а рот изящный и не слишком маленький. Однако главная прелесть этого девичьего лица заключалась в глазах — больших, удлиненных и удивительно ясных. Черный цвет зрачка казался еще чернее на белом-белом, как горные снега, глазном яблоке. Красота девушки не была бессмысленной, ее наполняли природный ум и сила духа. Несмотря на очень юный возраст, Орхидея умела владеть собой. Она поражала близких плавными движениями и спокойными манерами.
В песочно-сером свете утра девушка быстро и бесшумно оделась. Отодвинув голубые хлопчатобумажные занавески, служившие дверью, она прошла в главную комнату, а оттуда в маленькую кухню. Из большого железного котла, установленного в глиняной печи, поднимался пар.
— Лу Ма, — приветствовала она служанку, — сегодня ты встала рано.
Ее красивый голос звучал очень нежно, тихо и вместе с тем твердо. В нем тоже чувствовалась сила характера. Из-за печи послышался надтреснутый голос:
— Я не спала, молодая госпожа. Что мы будем делать, когда вы нас покинете?
Орхидея улыбнулась:
— Вдовствующая мать императора может меня и не выбрать, ведь кузина Сакота намного красивее.
Она посмотрела за печь. Лу Ма сидела на корточках и подкладывала в огонь пучки сухой травы, стараясь не потерять ни одной былинки.
— Выберут вас, — возразила старуха решительно и вместе с тем грустно.
Она вышла из-за печки — маленькая согбенная китаянка. На ней был голубой хлопчатобумажный халат, полинялый и залатанный; перевязанные ноги выглядывали из-под него, как обрубки. Лицо служанки съежилось под сеточкой коричневых морщин, которые казались глубже от забившегося в них бледного песка; песок лежал также на ее седых волосах и, подобно инею, покрывал брови и верхнюю губу.
Этот дом не сможет прожить без тебя, — простонала Лу Ма, — младшая сестра не прошьет и стежка, ведь ты всегда все за нее делала. А эти два мальчика, твои братья, изнашивают по паре обуви каждый месяц. А как насчет твоего родича Жун Лу? Разве ты не обручена с ним еще с детства?
В некотором смысле мы обручены, — тем же нежным голосом ответила Орхидея.
Она взяла со стола таз, а с доски возле плиты железный ковш и зачерпнула горячей воды из котла. Затем сняла со стены маленькое серое полотенце, опустила его в воду и, выжав досуха, вытерла лицо, шею и руки. От влажного тепла ее гладкое овальное лицо порозовело. Она посмотрела в осколок зеркала, висевший над столом. В нем отразились только ее необыкновенные глаза, живые и темные. Она гордилась своими глазами, хотя никогда этого не показывала. Если соседки заговаривали о ее бровях, похожих на мотыльки, о глазах, напоминавших очертаниями два листа, то Орхидея, казалось, не слышала их. Но слышала она все.
— Да, — продолжала старуха, глядя на нее. — Я всегда говорила, что у вас, молодая госпожа, особая судьба. Она в ваших глазах. Мы должны повиноваться императору, Сыну неба. А когда, моя драгоценная, вы станете императрицей, то будете помнить и заботиться о нас.
Орхидея засмеялась мягким сдержанным смехом:
— Я буду только наложницей, одной из сотен!
— Вы будете тем, чем прикажет Небо, — заявила старуха.
Она взяла у девушки полотенце и повесила его на гвоздь. Затем подняла таз и осторожно выплеснула воду во двор.
— Причешитесь, молодая госпожа, — сказала она, — сегодня утром придет Жун Лу. Он говорил, что, возможно, именно ему поручат нести золотой вызов.