Из вылетов черных черкесок огнем горели пунцовые бешметы. Легкие вороные лошади с Черноморья, с длинными тонкими шеями грызли удила.
Полки шли за полками.
— Миргородский… Гадяцкий… Переяславский… Прилуцкий… Стародубовский… Киевский… Полтавский…
Добрых пять верст пешком шла государыня вдоль фронта козацких полков. Она раскраснелась, запыхалась, но каждому находила сказать ласковое слово привета; одного полковника похвалила за бравый вид казаков, другому нахвалила исправную одежду, третьему полюбовалась лихими конями и подробно расспросила, откуда их достали казаки. «Не из туретчины ли?..»
Когда дошло до левого фланга, там начался тот же порядок, лубенцы, нежинцы, черниговцы и нижегородцы уже выстроили свой длинный строй.
— Ну, оных я, батюшка, уже видала, — сказала императрица, платочком утирая лицо. — Не могу больше… Уморилась… Экая силища у тебя войска-то!..
Она сказала, чтобы подали экипажи. Старшины и бунчуковые товарищи расступились, давая место государыниной коляске. Императрица села в нее и пригласила Екатерину Алексеевну сесть рядом с нею, а против них сели Великий князь и старшина Михаил Скоропадский.
— Ты, батюшка, — сказала государыня Скоропадскому, — будешь мне показывать и рассказывать, какие еще дальше у вас полки стоят.
Коляска шагом поехала к городу Глухову, оставляя Есмань в стороне.
За коляскою государыни ехал Лизогуб, по сторонам гарцевали генеральные старшины и бунчуковые товарищи. За Лизогубом шел Полтавский полк с песельниками впереди.
Маститый старик литаврщик с седыми длинными усами сидел на широкой серой лошади. По сторонам седла были привязаны гулкие, в форме полушарий, медные барабаны, обшитые синим и желтым бархатом с серебром — полковые литавры. Бравый черноусый красавец с запыленным темною пылью лицом, на котором сверкали белые зубы смелой, задорной улыбки, глядя прямо в глаза Екатерине Алексеевне, завел песню:
Ленивый и будто сонный голос казака странным образом владел Екатериной Алексеевной, брал за душу, и непонятная песня казалась понятной. В вечернем тихом воздухе пряно пахло полынью и черноземною пылью. Мерно топотали казачьи кони, и тихо покряхтывала, качаясь на ремнях рессор, тяжелая коляска. Литавры ударили и зарокотали, и хор дружно и плавно ответил на запевок:
Замер в красивой гармонии, точно мощный орган проиграл в степи.
И опять сонный, медленный, хватающий за сердце голос казака:
Широкое лицо императрицы расплылось в лукавую улыбку, в больших голубых глазах заблистал искрами-огнями веселый смех.
— Ваше Величество, что он такое поет?.. О чем он?..
— Глупости, Катиша… Мужские глупости, тебе рано это знать, — по-французски ответила государыня и стала слушать хор.
Хор пел:
В Гадяче, в громадных шатрах, ярко освещенных свечами в походных ставцах, «вечернее кушанье кушали». Стол был установлен подковой. Императрица и ее свита сидели на лавках, покрытых коврами и шелковыми подушками.
В изгибе подковы поместились песельники и музыканты. Старшинские жены танцевали с молодыми хорунжими козацкие танцы.
Из Гадяча проехали в Киев, где были торжественно встречены лаврским духовенством и ряжеными семинаристами.
В Киеве Екатерину Алексеевну водили по пещерам святых угодников, показывали подземные храмы, кельи, где монахи годами жили, не видя Божьего света, как в могиле. Екатерина Алексеевна видела гробы, простые деревянные налои с тяжелыми книгами в кожаных переплетах, закопченные свечами стены и ощущала томительную тишину подземелья, запах ладана и тления. Странница, женщина лет сорока, вся в черном, провожала Великую княжну и рассказывала, как она неделями жила в пещерах:
— Пойду, матушка, ваше сиятельное Высочество, помолюсь у одного Божия угодника, лампадку затеплю, Евангелие почитаю, просвирку пожую, перейду к другому, и там опять так же… И так-то мне дивно все, так хорошо, будто и я с ними в могилке.
Сентябрь прожили в Козельце, у Разумовского, в его новом доме. По большой государыниной свите дом оказался очень тесным. Екатерине Алексеевне пришлось спать в одной комнате с матерью, а их статс-дамы и фрейлины спали рядом в прихожей вповалку на полу, где им на ночь стелили походные матрацы.
Государыня выезжала верхом в отъезжее поле на несколько дней с Разумовским и казаками на охоту с борзыми собаками. Екатерина Алексеевна со своим двором приезжала на указанное место в телегах и смотрела лихую скачку тети. Она слышала крики доезжачих, игру рогов и, увлекаясь, становилась на дно телеги и с волнением следила за травлей.
