— Садись, — указал он Чефаридзе на табурет, сам стал спиною к решетчатому окну.
— Видишь, как фортуна может к нам лицом повернуться… Такому узнику вернуть свободу и положение… Жаль, что у нас солдатство несогласно и загонено. Потому ежели бы были бравы, то я бы Ивана Антоновича оттуда выхватил и, посадя в шлюпку, прямо прибыл бы в Петербург и к артиллерийскому лагерю предоставил.
Чефаридзе тупо смотрел на Мировича. Он ничего не понимал.
— А что бы сие значило?.. Скажи, пожалуйста.
— Значило?.. Да как бы привез туда, то окружили бы его с радостью… Сам говоришь, что сенатские о том говорили…
— Я ничего, душа мой, не говорил, — сказал растерянно Чефаридзе, встал и быстро вышел из кордегардии.
Гости уезжали из крепости на лодке. Мирович пошел проводить их и дать разрешение на пропуск лодок из канала.
Чефаридзе, он на прощание у коменданта порядочно «нагрузился» и размяк, протянул руку Мировичу и сказал добродушно со слезою в голосе:
— Прощай, душа мой. Спасибо за компанию… Только смотри, брат…
— Я-то давно смотрю, — сказал Мирович, — об одном сожалею, что времени нет поговорить с тобою, да к тому же у нас солдатство несогласно и не скоро его к тому приведешь.
Чефаридзе молча пожал плечами.
— Князь, пожалуй, едем, — кричал из лодки Бессонов.
— Це-це, это же правда, — сказал князь, пожимая руку Мировичу. — Я про то слыхал.
Он побежал по трапу на пристань.
Мирович смотрел, как отваливала шлюпка и как медленно пошла по каналу к Неве. Прекрасный теплый вечер спускался на землю. Полная тишина была кругом. Нева точно застыла в своем течении, недвижно висели листья берез на валах крепости по ту сторону канала. Мирович медленно шел к себе и все думал о своем.
«Рано… Нельзя теперь… Солдатство несогласно… Сегодня не придется — надо отложить. Солдатство привести к себе… Навербовать таких, как этот милый князь, склонить сенатских, чтобы встреча в Сенате была готовая…»
Он прошел через Проломные ворота, приказал караульному унтер-офицеру запереть их и прошел на крепостной двор, где была дверь в помещение безымянного колодника. У двери стоял капитан Власьев и курил трубку. Мирович откозырял ему и подошел.
— Проветриться вышли, Данила Петрович?
— Д-да… осточертела нам эта служба. Сам как арестантом стал. Который год!.. Безо всякой смены, живых людей почитай что и не видим. Каторга!.. Два раза с Чекиным челобитную подавали, чтобы освободили нас… Отказ… Руки у нас такой нет… Приказано еще потерпеть недолгое время.
— Ожидается разве что?..
— А черт их знает. Наше дело маленькое.
— Вот то-то и оно-то. Что у них там ожидается?.. Ничего у них не ожидается. Надо самим… Под лежачий камень вода не течет. Самим… Допустите одно… Представьте — кто-нибудь, движимый чувством справедливости и любви к отечеству, явился освободить невинно страдающего арестанта… Императора Всероссийского… Освобождая его — он и вас освободил бы… И разве вы погубили бы того человека прежде предприятия его?.. Напротив, не помогли бы вы ему? В его предприятии была бы прямая ваша выгода…
Власьев резко оборвал Мировича.
— Бросьте! Сами не понимаете, что говорите. Если о таком, хотя и по-пустому, говорить хотите — я не токмо внимать вам, а и слышать того не хочу.
— Да что вы, Данила Петрович… Вы, ради Бога, чего зря не помыслите. Зайдите ко мне в кордегардию, и я вам все изъясню. Вы поймете меня.
— Нам никогда и ни к кому ходить заказано, поручик… Вздор сей оставьте…
Власьев выбил пепел из трубки и стал подниматься по лестнице к таинственной двери.
Мирович вялой, шатающейся походкой пошел в кордегардию.
В девять часов вечера пробили при карауле вечернюю зорю. Разводящие повели по постам очередные смены.
Северная бледная ночь спускалась над крепостью. От реки и от озера густой туман поднимался. В маленькой комнате караульного офицера засветили свечу. Углы помещения тонули во мраке. На черном столе стояла чугунная чернильница и подле лежала постовая ведомость. Мирович сел на просиженный жесткий кожаный диван, облокотился на стол и углубился в свои думы. Потом оторвал разгоряченное лицо от ладоней и с тоскою прошептал:
— Нет… нет… Нельзя… Рано, рано… Надо солдатство склонить на свою сторону…
Он тяжело вздохнул и опять упал лицом на ладони и стал думать, как повести работу среди солдат. Мирович людей не знал. Дитя города, он вырос среди учителей, среди узких интересов разорившейся мелкошляхетской семьи и в полку служил недолго, потом был адъютантом у Панина и как-то раньше никогда не задумывался о солдатах. Да и видал-то он их только в карауле. Он думал о солдатстве, а солдатство между тем само шло к нему. Дверь тихо растворилась, в ней появилась приземистая, коренастая фигура мушкетера «на вестях» Якова Писклова. Правой рукой Писклов локтем отодвигал дверь с тяжелым блоком, в левой под пропотелой в камзоле мышкой держал кусок хлебного пирога, а обеими ладонями крепко обжимал дымящую паром глиняную кружку со сбитнем. Он бережно поставил кружку и сказал Мировичу:
— Пожалуй, ваше благородие, вот в команде сбитенька заварили горяченького. Откушай на здоровье.
