– И тот, братцы, Краснощеков-то – «аксак» у нас богатырем считался, а у них, у черкесских, значит, татар, был такой дюжа богатый богатырь. Авшар… Ну, значит, осень приступила, и в горах устретились они оба. У «аксака» ружьишко поганое, шагов на тридцать, более никак не доносило, у Авшара было длинное винтовое ружье, с золотой и серебряной насечкою. «Аксак», значит, и смекает: «Так мне его никак не взять, надоть с хитринкой». Снял он свою баранью шапку да на палке и кажет из кустов. И тольки показал – тут в ей и самая пуля.
– Ить знает, куда бить.
– «Аксак» и смекает, таперя ему заряжать надоть, флинту-то. На сие на все время надо. В три прыжка, как барс какой, подскочил он к Авшару и уложил яво саблюкой. Ну, значит, тут уж и ружье авшарское и жеребец евоный, чистый аргамак, все стало ево, «аксака». Вот с того самого жеребца и повелась на Дону авшарская порода. Ну, понимаешь? Кони!..
Рассказчик вздохнул, вспоминая прекрасных донских лошадей авшарской породы.
Вдали заколебался красный огонек, занырял, запрыгал, зашатался в руках у идущего к казакам человека.
– А ить енто Сетраков, – сказал казак. – Добыл, значит, огонька.
– Как яму не добыть… Добыть альбо дома не быть.
Уже стал виден темный силуэт казака, озаренный красноватым пламенем горящей головни. Казак подошел и бросил головню в костер.
– Иде добыл?..
– А вот угадай?
– У пяхоты нашей?.. У гренадеров?..
– Ищи, брат, своех гренадеров… Их и звания нынче не осталось.
– Ну-к иде же?.. У жителев?.. Так и те все поутикали?
– У самих у пруцаков.
– Ну?..
– А вот и ну… Иду, глянь, сидят человек шесть… Шестеро, значит, у костра. Им меня со света не видать, а я их очень даже явственно примечаю. Карасиры… И, видать, дюжа усталые. Ну я… что ж… Шагнул к ним, шапку скинул и говорю: «Камрад, гиб мир фейерхен». Они зараз и обалдели до бесконечности.
– Ить им тоже страшно, поди… Казак… Откелева взялся.
– Так ить он один, а их шестеро.
– Один инде и шестерым страшен покажется.
– Ну один кирасир, зда-аровый такой, разжег палицу и подает мне. Я ему: «данке», мол, «шон». И пошел.
– А они?..
– Ну что они?.. Чаво привязался?.. Они да они?.. Сидят, молчат. Тоже, поди, люди… Понимают. Ночью, да посля битвы, как не погреться у огня-то.
– И то… Ить он казак…
Один из казаков повернулся к Орлову и сказал:
– Не спишь, барин?.. Зараз и каша полевая готова. С гусятиной. Тут дикие гуси на нас из усадьбы набрели… Покушай нашего казачьего варева.
– Давайте, братцы, покеля чугунок закипает, споем про смерть Краснощекова – «аксака».
– Идеть… Ты, Кошлаков, зачинай, а Пименов будет втору делать, а Зеленков подголоском.
У Орлова болела голова. И потому все, что было кругом него, казалось странным и непонятным сном, где «небываемое – бывает». Были тут где-то совсем рядом немецкие кавалеристы, кто палашом рассек ему лицо, и у них разжился казак огоньком, и от этого огонька удивительно по-родному пахнет дымом, пригорелым салом и вареным гусем. И тут же вьется, завивается, хитрым клубком запутывается казачья песня про недавнюю шведскую войну, про фельдмаршала Ласси и про шведского генерала Левенгаупта, которого казаки окрестили по-своему Ивальгутовым. Глушит слова этой песни подголосок, что опять тонкой скрипицей забирается куда-то наверх, переливается флейтой, и не верится, что это человеческий голос, а не инструмент музыкальный.
Приуныли, приумолкли в саду пташечки,
Так приуныло, приумолкло войско Донское,
Что без верного, молоденького садовничка,
Что без верного служителя государева,
Без Ивана Матвеевича Краснощекова…
Как узяли добра молодца в полон шведы,
Повели добра молодца к князю Ивальгутову…
– И что с ним сделали в полону шведы?
– Что?.. Ить они помнили прежние его озлобления на них. Люди сказывают, что с его, ранетого, с живого еще, кожу содрали. В великих муках, сказывают, помер наш атаман.
– Та-ак… Ну продолжайте, что ли…
– Чаво продолжать?.. Ить каша готова.
Григорий Орлов, раны которого оказались неопасными, и с ним Зиновьев, были назначены приставами к пленному графу Шверину, адъютанту короля Фридриха. Они жили сначала с ним в Кенигсберге, а в марте 1759 года их перевезли в Петербург, где Шверина устроили не как пленного, а как знатного иностранца в прекрасном, только что отстроенном Растрелли доме графа Строганова у Полицейского моста. Орлова поместили в доме придворного банкира Кнутсена на углу Большой Морской и Невского проспекта, против Зимнего дворца.
В Петербурге графа Шверина вызвала сама императрица. Так поступал с пленными шведами ее отец, Петр Великий, так хотела поступать и она. Пленный враг – не враг. Шверин был принят государыней в особой аудиенции, пожалован к руке и обласкан. Великий князь Петр Федорович был в восторге от знатного пленника… Адъютант короля Фридриха!.. Великий князь часто и запросто принимал у себя немецкого генерала, бражничал с ним, открыто ездил с ним по городу. Часто, заикаясь и краснея от счастья, обнимал графа и говорил ему по-немецки наследник русского престола:
