У меня тоже есть недостатки, Тирон, и ты их знаешь лучше всех, не стоит сейчас на них останавливаться, — но я не такой, как Помпей, Цезарь или Красс. Что бы я ни делал, какие бы ошибки ни совершал, я делал это ради моей страны; они же делают все ради себя, даже когда поддерживают предателя Катилину… — Хозяин тяжело вздохнул; казалось, что он сам удивлен своей твердостью. — Ну вот и пришел конец мечтам о спокойной старости, примирении с врагами, власти, богатстве, расположении народа…
Он сложил руки и стал рассматривать свои ноги.
— Слишком многое стоит на кону, — сказал я.
— Да, многое. Может, тебе стоит догнать Бальба и сказать, что я передумал?
— Так мне бежать? — спросил я с готовностью: так хотелось пожить спокойно…
Но, казалось, Цицерон меня не слышит. Он продолжил размышлять об истории и мужестве, а я вернулся к его письмам.
Я надеялся, что Трехглавое Чудовище — как прозвали триумвират Цезаря, Помпея и Красса — повторит свое предложение, но больше к Цицерону от них никто не приходил. На следующей неделе Цезарь стал консулом и сразу предложил свой закон сенату. Я наблюдал, стоя у двери, вместе с толпой зевак, толкавшихся локтями, как он спрашивает у старших сенаторов их мнение относительно закона. Начал он с Помпея. Естественно, Великий Человек поддержал закон, как и Красс. Следующим оказался Цицерон, который под пристальным взглядом Цезаря все-таки дал свое согласие — правда, со множеством оговорок. Гортензий был против. Лукулл был против. Целер был против. Когда же Цезарь, следуя списку, дошел до Катона, тот тоже высказался против. Однако, вместо того чтобы изложить свое мнение и сесть на скамью, как все до него, Катон продолжил делать разоблачения, уходя все дальше вглубь истории в поисках примеров, пытаясь доказать, что общественные земли всегда были всенародной собственностью и ими не могут распоряжаться по своему усмотрению государственные деятели, «которые сегодня есть, а завтра их уже и след простыл».
Через час стало очевидно, что он не собирается заканчивать, взяв на вооружение свой излюбленный способ — забалтывание. Цезарь все больше и больше терял терпение и начал притопывать ногой. Наконец он встал.
— Мы достаточно слушали тебя, — прервал он Катона на середине предложения, — а теперь, лицемерный пустослов, сядь и дай выступить другим.
— Каждый сенатор имеет право говорить столько, сколько он считает нужным, — ответил Катон. — Ты должен изучить правила этого собрания, если хочешь здесь председательствовать.
С этими словами он продолжил свое выступление.
— Сядь на место, — прорычал Цезарь.
— Меня ты не запугаешь, — сказал Катон и отказался покинуть трибуну.
Вы когда-нибудь видели, как сокол вертит головой из стороны в сторону, высматривая добычу? Именно так выглядел Цезарь в ту минуту. Его патрицианский профиль наклонился сначала вправо, потом влево, после чего он вытянул длинный палец, поманил начальника своих ликторов, указал на Катона и распорядился:
— Уберите его.
Ликтор-проксима колебался.
— Я сказал, — повторил Цезарь громовым голосом, — уберите его.
Напуганному парню не пришлось повторять дважды. Собрав с полдесятка своих подчиненных, он направился в сторону Катона, который не умолк даже тогда, когда ликторы взяли его под руки и потащили к выходу; один из них нес его казначейские таблички. Сенаторы в ужасе наблюдали за всем этим.
— Что с ним сделать? — выкрикнул ликтор-проксима.
— Бросьте его в Карцер, — велел Цезарь, — и пусть пару дней выступает перед крысами.
Когда Катона вытащили из зала, некоторые сенаторы стали возмущаться тем, как с ним обошлись. Великого стоика протащили мимо меня — он не прекращал говорить что-то о скантийских лесах. Целер встал с первой скамьи и поспешил за Катоном, за ним последовал Лукулл и, наконец, второй консул — Марк Бибул. По моим подсчетам, свое отношение к происходящему выразили таким образом около сорока сенаторов. Цезарь спустился с возвышения и попытался остановить кое-кого. Помню, как он поймал за руку старого Петрея, который разбил Катилину под Пизами.
— Петрей, — сказал он, — ты такой же солдат, как и я. Почему ты уходишь?
— Потому что я, — сказал Петрей, освобождаясь, — скорее пойду в тюрьму с Катоном, чем останусь в сенате с тобой.
— Тогда иди! — крикнул ему вслед Цезарь. — И вы все тоже можете убираться! Но запомните: пока я консул, воля народа Рима не будет зависеть от крючкотворства и древних обычаев. Этот закон предложат народу, хотите вы этого или нет. И голосование по нему состоится в конце месяца!
Консул вернулся к своему креслу и осмотрел зал в поисках смельчаков, которые пойдут против его воли.
Цицерон остался сидеть на своем месте. После заседания к нему подошел Гортензий и с упреком спросил, почему Отец Отечества не вышел вместе со всеми остальными.
— Не надо сваливать на меня вину за то, что вы все натворили, — ответил Цицерон. — Я предупреждал вас, что произойдет, если вы не захотите пойти навстречу Помпею.
Однако я видел, что он смущен, и, как только представилась возможность, Цицерон отправился домой.
