— Да, мы закончили, — ответил ему Цезарь и вытянул руку, словно благословлял свадьбу. — Публий Клавдий Пульхр, своей властью верховного понтифика я объявляю, что с сегодняшнего дня ты — приемный сын Публия Фонтея и будешь занесен в государственные записи как плебей. Это произойдет немедленно, и если ты захочешь, то сможешь участвовать в трибунских выборах. Благодарю вас, граждане.
Цезарь слегка кивнул, распуская курию, и старейшины встали, а консул и верховный понтифик Рима слегка приподнял свою тогу и покинул возвышение с сознанием выполненного долга. Он прошел мимо Клавдия, с отвращением отвернувшись от него, как прохожий отвернулся бы от разложившегося трупа, лежащего на улице.
— Надо было прислушаться к моему предупреждению, — прошипел Цезарь Цицерону, проходя мимо. — А теперь полюбуйся, что мне пришлось сделать.
Вместе со своими ликторами он проследовал к двери в сопровождении Помпея, который все еще не решался поднять глаза на Цицерона; только Красс позволил себе улыбнуться.
— Пойдем, папочка, — сказал Клодий[76], обнимая Фонтея за плечи. — Я провожу тебя домой.
Он издал один из своих беспокойных, почти женских смешков и, поклонившись своему шурину и Цицерону, пристроился в конец процессии.
— Ты, может быть, и закончил, Цезарь! — закричал Целер вслед консулу. — Но я — нет! Я — наместник Дальней Галлии и повелеваю легионами, тогда как у тебя войска нет! И я еще даже не начал!
Целера, с его громким голосом, наверное, было хорошо слышно на форуме, однако Цезарь, выйдя из помещения на яркий солнечный свет, даже не повернул головы в его сторону. Когда он и его люди исчезли из виду и мы остались одни, Цицерон опустился на ближайшую скамью и обхватил голову руками. Под крышей, на стропилах, курлыкали голуби — до сего дня я не могу слышать этих грязных птиц, не вспоминая старого здания сената, — а вот остальные звуки как-то странно отдалились от меня и казались неземными, будто я уже был в тюрьме.
— Не отчаивайся, Цицерон, — резко сказал Целер через какое-то время. — Он ведь даже еще не трибун — и никогда им не станет, если это будет зависеть от меня.
— Красса я могу победить, — ответил Цицерон. — Помпея я могу перехитрить. Даже Цезаря мне раньше удавалось сдерживать. Но теперь все они вместе, и Клавдий стал их главным оружием… — Он устало покачал головой. — Как мне жить дальше?
В тот вечер Цицерон отправился к Помпею и взял меня с собой, отчасти желая показать полководцу, что он пришел по делам, а отчасти для того, чтобы чувствовать себя увереннее. Великий Человек выпивал в холостяцком триклинии со своим другом и товарищем по оружию Авлом Габинием. Когда мы вошли, они изучали макет театра Помпея, и Габиний весь светился от воодушевления. Именно он, будучи честолюбивым трибуном, предложил закон, давший Помпею неслыханные военные полномочия, за что и получил легатство, когда тот прибыл на Восток. Он отсутствовал несколько лет, в течение которых — тайно от него — Цезарь спал с его женой, толстой Лоллией (в это же время он заводил шашни и с женой Помпея — подумать только!). Теперь Габиний вернулся в Рим — такой же честолюбивый, но в сотни раз более состоятельный и твердо вознамерившийся стать консулом.
— Цицерон, дорогой мой, — сказал Помпей, вставая, чтобы обнять хозяина. — Выпьешь с нами?
— Нет, не выпью, — сказал Цицерон напряженным голосом.
— О боги, — сказал Помпей, обращаясь к Габинию, — ты слышал, как он говорит? Он пришел, чтобы отругать меня за сегодняшнее, я тебе рассказывал. — Он повернулся к Цицерону и спросил: — Мне действительно надо объяснять, что все это, от начала до конца, придумал Цезарь? Я пытался его отговорить.
— Правда? И что же тебе помешало?
— Он считает, и я с ним согласен, что сегодня ты слишком угрожающе выступал в суде и заслуживаешь публичной порки.
— Поэтому вы открыли Клавдию путь к трибунству, зная, что его главное желание — отдать меня под суд?
— Я бы не стал заходить так далеко, но Цезарь настаивал.
— Многие годы я поддерживал все твои начинания. И ничего не просил взамен, кроме твоей дружбы, которая для меня важнее всего в публичной жизни. И вот ты показал всему миру, как ценишь меня. Ты дал моему смертельному врагу оружие, которым он меня уничтожит, — сказал хозяин с пугающим спокойствием.
— Цицерон, я возмущен. Как у тебя только язык поворачивается? — Губы Помпея сжались, в рыбьих глазах появились слезы. — Я никогда не буду стоять в стороне и спокойно наблюдать, как тебя уничтожают. Но я оказался в непростом положении, ты же знаешь. Постоянные усилия, чтобы держать Цезаря в узде, — эта та жертва, которую я ежедневно приношу на алтарь республики.
— Только сегодня ты решил взять выходной.
— Он почувствовал, что твои слова угрожают его достоинству и авторитету.
— Они могли бы быть вдвое, втрое более угрожающими, если бы я открыл все, что знаю о вас с Цезарем и Крассом и о ваших связях с Катилиной!
— Полагаю, ты не должен так говорить с Помпеем Великим! — вмешался Габиний.
