Хозяин кабинета отошел назад и раскрыл створки встроенного в стену бара. Лавр невольно отметил, что в наличии имеется самый настоящий арсенал всевозможных горячительных напитков. Не в каждом баре или ночном клубе найдется такой ассортимент, как здесь, в личных запасах уважаемого Геннадия Цереновича. Мысленно Федор Павлович отметил и тот факт, что не совсем ошибся в своих прогнозах насчет биографии собеседника. Пусть чекистом он и не был никогда, но Генпрокуратура — это тоже огромный и достойный показатель. Выбранная профессия во многом определяет сущность человека, хотим мы того или нет.
— Спасибо. — Лавриков отрицательно покачал головой, заметив, что вместе с пузатой бутылкой дорогого коньяка, наверняка настоящего, Кекшиев достает и две миниатюрные рюмочки. — Не пью с прокурорскими… И к сожалению, ни разу там не бывал.
Удар был, что называется, не в бровь, а в глаз. Мало кто не знает, что одним из неписаных воровских законов является железное правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не пить за одним столом с ментами. Нарушение этого устава уже само по себе считается западлом для тех, кто его нарушил, и, что самое главное, влечет за собой неминуемое наказание. И Лавр дал понять своему собеседнику, что, кем бы они ни являлись в настоящий момент, каждый из них все равно остается тем, кем был прежде. Правда, заместитель председателя комиссии постарался не подать виду, не показать, что Лавр успешно поддел его, однако рука с бутылкой предательски дрогнула. Слегка, но заметно.
— Не зарекайтесь, — прищурился Кекшиев, возвращая одну из рюмок обратно в бар, а вторую выставляя вместе с коньяком на свой рабочий стол. — Вдруг да придется побывать.
— Обязательно, господин Кекшиев. — Лавриков намеренно выводил собеседника из себя. — И в Минюсте, и в прокуратуре. Дело того требует, проект изменения процессуального кодекса в части содержания под стражей несовершеннолетних. Прикрыть бы надо эти уголовные университеты, Геннадий Церенович. Жалко дурачков неприкаянных.
Мужчина с восточной внешностью аккуратно набулькал любимого напитка в маленькую рюмку, а затем вернул на прежнее место в баре и пузатую бутылку. Садиться за стол не стал. Поднял хрупкую тару до уровня подбородка и резко опрокинул содержимое в рот. Не скривился, не поморщился, и в голову ему даже не пришла безумная идея закусывать коньяк, как и требовали того законы распития этого благородного напитка. Выпивать Геннадий Церенович, судя по всему, умел. И выпивать грамотно. Рюмочка плавно вернулась на гладкую столешницу, а взгляд заместителя председателя устремился на сидящего в кресле Лавра.
— Я с вашими жалостями ознакомился, — нехотя молвил Кекшиев. — Написал: абсолютно бесперспективная, непроходимая затея. Извините, любительщина какая-то. Дилетантизм новичка. — Теперь уже он старался наступить Лаврикову на любимую мозоль. — Что вы предлагаете? Их и так — толпы кружат. В любой подъезд зайти страшно. А вам хочется, чтоб малолетняя преступность вообще города захлестнула? И чтоб мизинцем их не тронуть?
— Правые фракции считают иначе и готовы поддержать, — с достоинством в голосе заметил Федор Павлович, выдержав тяжелый взгляд оппонента.
Кекшиев расплылся в слащавой улыбке. Спор доставлял ему некоторое удовольствие. В этот момент он, скорее всего, чувствовал себя великим гуру, наставляющим на путь истинный слабого в определенных вопросах последователя учений.
— Федор Павлович, ты сам признался, что плохо ориентируешься в коридорах власти…
— Ничего, — перебил его обращение Лавриков. — Где север, где юг — я по мху определяю.
— Врет мох, — безапелляционно отреагировал Геннадий Церенович. — Тут не только коридоры, но и дорожки в этих коридорах, коврики в холлах. И под ними — под дорожками и ковриками — совсем неведомые течения. Омуты. Затопленный лес. Нельзя нырять в незнакомый водоем. — В голосе Кекшиева появились металлические нотки. — Расшибаются люди. Тонут. Тебя же не для того сюда… э-э… направили, чтобы с ходу шею сломать? Наверно, с другой задачей, а?
Лавр спокойно, поверх так и не снятых им очков, оценил самодовольное улыбчивое лицо собеседника и, сменив позу, подался корпусом вперед. Ноги юного в плане выбранной профессии депутата опустились на пол. В зубах, как по мановению волшебной палочки, появилась сигарета. А что? Хозяин позволил себе злоупотребить выпивкой на рабочем месте, а мы, дескать, продемонстрируем вам табакокурение. К черту приличия и условности.
— Раз мы на «ты» перешли, — медленно, с расстановкой произнес Лавр, выпуская над головой струйку дыма. — Кончай-ка эти византийские кружева, Кекшиев! Я тоже намекать умею. И не только намекать…
Взгляд некогда могущественного и именитого вора в законе при этом был более чем выразительным. О многом говорил такой взгляд.
— Угрожать, да? — Улыбка стерлась с холеного лица Кекшиева, а брови стремительно съехались к переносице.
— Да брось, взрослый уже дядя.
— Я… — начал было новую тираду хозяин кабинета, но Лавриков не дал ему высказаться.
— И послушай, — сказал он.
