Кто по-настоящему был счастлив, так это она, перуанская девушка со скандинавским именем. Долгий разговор о судьбе Перси Фосетта как спусковой механизм включил внезапный порыв страсти. И он не выключился в этих лесах, готовых в любой момент убить непрошеных гостей. Даже после года совместных блужданий. А значит, это было чувство долгое, упорное, способное сопротивляться всем тяготам и лишениям кочевой жизни. Иными словами, имя этому чувству придумали задолго до того, как Кирсти и Вадим научились его выговаривать: любовь. Украинец вообще очень редко давал имя своим чувствам, справедливо считая, что обсуждать с кем-нибудь свое внутреннее состояние так же бессмысленно, как обсуждать решение теоремы Ферма с людьми, далекими от математики. Но здесь был абсолютно уникальный случай. Скорее интуитивно, нежели осознанно, он понял: то, что с ним произошло в бунгало у Сэма и продолжает происходить сейчас, слишком надолго. Быть может, навсегда. Да-да, именно так, навсегда. Теорема любви снова доказана. Эх, следовало бы, как говорили мудрые люди, ей доверять как аксиоме, не требуя доказательств! И от этих мыслей, казалось, воздух становился чуть менее влажным, и москиты становились добрее, чуть меньше кусая покрасневшие от волдырей руки.
Им вдвоем было хорошо в палатке. Они привыкли к жаре и влаге. Запах его вспотевшего тела казался ей самым прекрасным в мире. Она постоянно была готова протянуть ему бутылку кипяченой воды, которая у нее всегда была под рукой. И она смотрела, как ходил вперед-назад кадык на его шее, когда вода с шумом входила в его высохшую за день глотку. Так топливо из шланга с напором заливается в пустой бак. Она всегда была с ним. Хотя бы мысленно. Даже тогда, когда экспедиция разделялась на несколько групп, каждая из которых имела свои отдельные и особые задачи, она включала всю свою женскую сообразительность, чтобы оказаться вместе с Вадимом. А если это у Кирсти не получалось, перуанка думала о нем все время, пока наконец разделенные группы не становились одной сильной командой.
И как было хорошо, когда после тяжелого дневного перехода наступал спокойный вечер. Он ни разу ее не предал, теплый тропический вечер… Он всегда приходил на помощь с необходимым арсеналом естественных афродизиаков. Легкий ветер, шуршащий листвой, как джазовый ударник палочками-щетками по натянутой коже барабана. Пение цикад, плотное, как ударная волна. Ароматы растений, сливающиеся в общий сладковатый запах дикого меда.
О своей истории он не любил рассказывать. Он хотел начать все сначала в этих джунглях, с этой женщиной. Иногда он думал о том, что цель похода потеряна, имеет смысл только движение вперед, и он рад, что это движение не заканчивается, потому что каждый новый день дарил ему ее и новый вечер с ней. В один из таких вечеров он расслабился и рассказал о том, что богат и что оставил за своей спиной лучшую страну в мире и самых красивых женщин на Земле. «Ведь ты знаешь, надеюсь, – сказал он опрометчиво, – что красота именно украинских женщин считается идеалом».
Она ничего не ответила. Встала. Исчезла во мраке ночи. Потом он рассмотрел, как в темноте появилась горящая оранжевая точка, похожая на глаз хищной кошки. Точка беззвучно приближалась к нему, и Вадим уже было вскочил, чтобы принять боевую стойку. Но в этот момент глаз превратился в огонек сигареты, а потом вслед за ним в темноте прорисовалась фигура Кирсти. Он вдохнула табачный дым, выдохнула его и села возле костра рядом с Вадимом. Помолчав, стряхнула пепел нервным движением.
– Ты куришь? – удивился Вадим. Это было что-то новенькое для него.
– Только когда злюсь, – ответила Кирсти. – Вот пошла стрельнула у носильщиков.
Она замолчала. Повисла неловкая и опасная пауза. Кирстин в тишине сделала еще пару затяжек. Когда сигарета начала превращаться в окурок, она сказала мужчине рядом с собой:
– Дай мне руку.
Он не спросил ее зачем. Просто протянул ей левую ладонь. Она перевернула ее и засучила вверх до локтя рукав его рубахи, ведь по вечерам искатели приключений и сокровищ старались не ходить с обнаженными руками и ногами, чтобы не провоцировать малярийных комаров. Рука была сильной, покрытой густыми рыжеватыми завитушками. Кирсти сделала еще одну затяжку и очень спокойно, глядя в глаза своему спутнику, принялась тушить окурок о его руку, чуть выше запястья. Боль пронзила все его естество, и он готов был закричать. Он услышал шипение и понял, что это шипит его собственная кожа. Как ни странно, но этот страшный звук успокоил его. Он нашел в себе силы взглянуть в сумасшедшие глаза неистовой перуанки. Он думал, что увидит ярость, но взамен открыл для себя, что девушка глядит на него с любопытством, как будто говорит себе: «Давай же посмотрим, что будет». И она ждала, что он ударит ее, отбросит прочь от себя, что издаст хотя бы крик. А когда этого не случилось, она щелчком отправила потухший окурок в темноту и забарабанила по его груди быстрыми кулачками.
– Никогда не говори со мной о других женщинах, слышишь, никогда!!!
