Сиси, любимая и порядком избалованная дочь баварской герцогской четы, была девушкой очень красивой (причем позднее, годам к тридцати, ее красота, запечатленная на известном портрете кисти Эдуарда Винтерхальтера, расцвела в полную силу), живой и энергичной, однако, как и большинство Виттельсбахов, чрезмерно впечатлительной, сентиментальной и неуравновешенной. Она не была приучена к строгому распорядку дня, жила в родительском доме, как вольная пташка, проводя время в забавах, главной из которых была верховая езда (австрийская императрица будет известна как одна из лучших наездниц Европы). Бурная страсть Франца Иосифа оказалась для Сиси неожиданностью. Молоденькая девушка не была подготовлена к семейной жизни, да еще сопряженной с таким количеством представительских обязанностей, как жизнь супруги австрийского императора. Елизавета унаследовала от предков отвращение к публичным акциям и любовь к уединению, так что и свадебная церемония, и последующая жизнь в Хофбурге, где все было подчинено строжайшим правилам дворцового этикета, стали для нее не просто испытанием, а ударом по нервам, и без того не слишком крепким из-за плохой наследственности. Вдобавок отношения с тетей-свекровью, эрцгерцогиней Софией, у Сиси не сложились. Это были очень разные женщины: Елизавета, еще ребенок, по-детски любила свободу и терпеть не могла дисциплину, в то время как София, которая испытала все «прелести» брака без любви, с человеком, уступавшим ей по интеллектуальным и душевным качествам, знала толк в политических комбинациях и дворцовых интригах и сознательно подчинила свою жизнь интересам династии и государства. Она не могла понять, как ее невестка осмеливается протестовать против необходимости обедать, не снимая перчаток («Австрийская императрица не может есть голыми руками!» — восклицала София), почему она предпочитает «простонародное» пиво изысканному вину и самое главное — почему всеми способами уклоняется от участия в многочисленных придворных церемониях. «Я ведь его очень люблю. Если бы только он был простым портным», — этот вздох Сиси лучше всего объясняет ситуацию. Титулы, звания, деньги — все это были понятия, которые не имели для молодой Елизаветы никакого значения. Она была очень эмоциональна и в своих детских фантазиях представляла будущий брак не иначе, как в идиллически-сентиментальных образах. Понятно, что пробуждение в Вене оказалось столь тяжелым.
Впрочем, тяжело было не только Елизавете. Ее муж попал в ситуацию, кошмарную для любого мужчины: он оказался между двух огней — горячо любимой женой и не менее любимой и почитаемой матерью, причем предметом их разногласий и ссор зачастую служил он сам. Франц Иосиф, которому с малых лет было внушено сознание собственного долга перед династией и страной, тем не менее настолько любил Сиси, что не мог встать на сторону эрцгерцогини Софии, чьи жизненные установки были гораздо ближе его дисциплинированной натуре.
Едва надев свои тяжелые одежды императрицы, Елизавета начала жить под враждебными, злобными и осуждающими взглядами своей тети, ставшей ее свекровью. Несгибаемая София продолжала править железной рукой, как во дворце, так и в политике, лишив этого своего сына. Для Сиси же каждый момент ее повседневной жизни стал адом, так как она оказалась совершенно чуждой этому «крахмальному двору» с традициями прошлого века. Поэмы, которые она сочиняла, выдавали ее тоску, ее отчаяние оттого, что она чувствовала себя запертой в этой золотой клетке.
Свекровь со свойственной ей жесткостью принялась ваять из невестки свое подобие. Она не желала замечать ни особенностей характера Елизаветы, ни ее личных склонностей. Под гнетом постоянных наставлений, выговоров и необъяснимой жесткости в обращении с ней юная императрица, охваченная доходящей до болезненности обидой, была на грани отчаяния. Дворцовая жизнь и отношения между приближенными к императорскому двору казались ей ярчайшим проявлением притворства и лицемерия. А важнейшему правилу, господствовавшему над всем этим и формулировавшемуся до цинизма просто — «казаться, а не быть», Елизавета следовать не могла. Она дичилась всех и вся, никому не доверяла, выказывая почти нескрываемое презрение.
О муже она этого сказать никак не могла, но ведь он был постоянно занят! Что же ей оставалось?
Не обладающая избытком такта, свекровь, имевшая способность отыскивать невестку в любом уголке, неоднократно была свидетельницей того, как Елизавета часами сидела у клетки с попугаями и учила их говорить. Когда же выяснилось, что она беременна, София принялась наставлять сына, требуя, во-первых, поубавить супружеский пыл, а во-вторых, убедить жену поменьше возиться с попугаями, ведь не зря же говорят, что дети порой рождаются похожими на любимых питомцев своих матерей. А потому Елизавете гораздо полезнее смотреть или на мужа, или, на худой конец, на свое отражение в зеркале. Одним словом, ее забота была едва ли не сродни материнской, и тем не менее Елизавету никогда не оставляло ощущение, что свекровь — ее тайный и непримиримый враг.
