– Никак, Митька грохнулся, – предположила Надежда, однако её туманные мысли остановил появившийся в дверном проёме силуэт Павла. Стук тот издала тахта, упавшая со всей высоты на пол. И Пашка ещё с трудом себя сдержал, чтобы не подтащить под неё голову спящего алкаша прежде, чем опустить тяжёлый матрац в деревянной раме.
– Где деньги? – Спросил он.
При его появлении весёлый гул смолк на несколько секунд. Павел стал там самым катализатором, при появлении которого настроение в компании сразу портиться и все замолкают. Затем баба Лёля, сидевшая в углу между столом и газовой плитой, отложила сигарету и улыбнулась полубеззубым ртом:
– Паш! Ну ты где ходишь? Садись, вот, поешь…
Нетвёрдым жестом она указала на стол. Ответ на Пашкин вопрос был наглядным: несколько бутылок не самой мерзкой выпивки как колокольни высились среди полей различных нарезок, банок с консервами и соленьями, хлебом и даже подгнившими фруктами. Особенно в этой пестроте выделялась палка добротной колбасы твёрдого копчения, ещё не тронутая пропитыми ртами.
На секунду Пашке представились купюры, разбросанные по столу. Но не простые, а измятые, вываленные в грязи и затем высушенные, залитые дешёвым пойлом и томатным соком, с роем летающих над ними мух… молоточки в висках перешли в барабанную дробь, затмевая зрение. Точно в виски ему вкололи шприц со спиртом, и теперь огненная жидкость растекалась сначала по голове, воспламеняя мозг, а затем и по всему телу. И сгустился туман, оставив лишь просвет впереди, как если бы он смотрел в маленькое круглое отверстие.
Павел подошёл молча к столу, взял палку колбасы и хотел было повернуть обратно, едва себя сдерживая и вообще с трудом осознавая происходящее, но Лёшка, на свою же беду, с криком «э, оборзел?!» схватил его за плечо.
Развернувшись, Павел ударил его в лицо что было силы. А злость, вероятно, сил предала немало, поскольку тот аж свалился с табуретки, осквернив гастрономическое изобилие брызгами крови и слюны. Надька тут же завизжала, баба Лёля охнула, а незнакомый парень кинулся на Пашку, и началась потасовка – из тех, что называются домашней поножовщиной. Без ножей наверняка не обошлось бы, попадись они под руку! Лёля бросилась разнимать их, точнее оттаскивать Пашку, потому что он словно озверел и колотил мужика обеими руками, так что тот мог только беспомощно закрыться ладонями. Досталось ему неслабо.
Орущая бабья свора кое-как вытащила Павла в коридор. Тогда он поднялся и выбежал из квартиры как был – в порванной грязной футболке и весь мокрый, ведь так и не переоделся.
– Нос! Мой но-ос… – доносилось с кухни вперемешку с ругательствами. Нос Лёшки оказался свёрнут в сторону. Лёха ползал по полу в остатках битой посуды, продуктов и поломанной табуретки, не находя в себе сил подняться. Его поверженный защитник валялся рядом с выбитым глазом и несколькими зубами. А баба Лёля только и видела, как хлопнула за Пашкой дверь, отскочив и тут же распахнувшись снова.
– Что за щенок, а? Кого уродили! – крикнула она вслед, но догонять, понятное дело, не стала.
Дружный вечер алкоголиков был испорчен, кухня разгромлена; а Пашка нёсся по улице и единственным его желанием было вдруг провалиться в канализационный люк или внезапно встретиться с капотом автомобиля – так чтобы раз, и сразу темнота.
Но никто ему по дороге не попался. И пристанищем вновь стала средняя школа № 587 – как и прежде, она встретила его пустынным холлом и затхлым воздухом тёмных коридоров.
В учительском туалете он сунул голову под кран и немного пришёл в себя. Опасливо глянул в зеркало, но увидел там только приукрашенную несколькими ссадинами собственную уставшую физиономию. Значит, сознание ему
Что дальше? Страхи обитают у нас в голове. Если им нет там места, то нет им места и в реальности. Павел и думать забыл про сторожа, а к запаху привык. Да и недавний ветер немного продул здание. Кроме того, теперь, когда завхоз уехал, можно было приоткрыть для лучшего проветривания окна, что он и сделал. И неторопливо прошёлся по тихой, сумеречной столовой, где лавки были закинуты вверх ногами на столы. Мимо отключённых витрин-холодильников, где в учебный сезон продавали заветренный салат оливье и залитое желтоватым майонезом яйцо, но которые он бы проглотил в два счёта; мимо молчаливых умывальников, где всегда кто-нибудь толпился, а плакаты призывали к чистоте; и мимо фенов для рук, грустно повесивших шнуры-штекеры, вытащенные из розеток, как хвосты. Прошёлся и сел за учительский стол, где вместо лавок были стулья, и посмотрел за огромные окна, за которыми тихо шелестела влажная зелень. В столовой было мёртво, неуютно.
