Линии, торчащие из беспощадно разодранной башни, были совершенно реальны. Эта груда развалин теперь казалась покинутым гнездом, из которого разлетелись птенцы.
Я отчаялся привести мысли в порядок и вместо этого подошел к Ван Хельсингу. Когда на страницы книги перед ним упала моя тень, он поднял глаза.
У меня было столько вопросов, но начал я с самого банального.
– Что это было?
Профессор, нацепив маску безразличия, ответил с горькой усмешкой:
– Многие, кажется, считают меня вампирологом и бог весть кем еще! Конечно, небезосновательно…
Тут он все-таки засмеялся.
– Да почем мне знать?
– Что за знак вы перед собой чертили?
– А, вы про Знак Древних? Просто подобие оберега. Когда работаешь с суеверным народом, про такие вещи знать обязательно. Кстати, не помогло. Кто бы мог подумать!
Ну не знаю, пока мы все корчились на полу, профессор устоял на ногах.
– Полагаю, меня арестуют?
Лицо Ван Хельсинга приняло неожиданно серьезное выражение, он задумался.
– От ответа перед законом не уйти… впрочем, что-то мне подсказывает, в нашем своде не предусмотрено наказания за подобные стихийные бедствия. И к тому же вы слишком много узнали. Думаю, отбоя не будет от государств и организаций, которые захотят привлечь вас на свою сторону… ну, или лишить жизни. Будьте готовы, что вас оставят под государственным надзором. Не говоря уж о том, – ответил он, обернулся и взглянул сначала на Белую башню, а потом, несколько брезгливо, на таран «Наутилуса», – что если даже Тауэр в таком состоянии, то что же сейчас творится в других местах?
Затем профессор перевел взгляд на толпу зевак, которых пытались удерживать стражи. Не сомневаюсь, что среди них затесались журналисты.
– Ну и ну, – процедил он мне, приветливо улыбаясь машущей толпе. – В общем, это тоже часть работы.
Пожалуй, мог не объяснять. Ван Хельсинг подобрал трость, сложил на рукояти ладони и уперся в них подбородком.
– Что придумать? «Чарльз Бэббидж» разрушен, толпа увидела «Наутилус». Не представляю, сколько людей полетит со службы. Словом, мы кончили там же, где начали. Хотя, пожалуй, и к лучшему.
Я кивнул, и он заметил:
– В общем, ждите, пока с вами свяжутся из «Юниверсал Экспортс». Думаю, даже М на какое-то время будет парализован. Кажется, мы прошли ту грань, где ты еще можешь подать рапорт и умыть руки.
Я несколько раз открыл и закрыл рот, подбирая следующий вопрос, а Ван Хельсинг взглянул на меня искоса и продекламировал:
– «Там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле»[69].
Видимо, на моем лице отразилось недоумение, поскольку он пояснил:
– Вы были прекрасным студентом, но плохо адаптируетесь к ситуации. Уж не знаю, что вам наплел То Самое, но неужели вы все еще верите в эти бредни про микробов? – Его глаза сверкнули.
– Он предоставил убедительные доказательства.
– Да неужели? – фыркнул профессор. – Уж не наблюдали ли вы этих бактерий лично?
– Камень – это вполне осязаемая форма. Камень материален и тверд. Это был экстракт бактерий… то есть Икс.
– Что еще за «икс»?
– То Самое предложил так их называть, если нас смущает слово «микробы».
На лице профессора отразился скепсис, а я, моргнув, продолжил:
– Чем бы на самом деле ни были Икс, почему бы не назвать бактериями нечто невидимое, что влияет на зараженный им мозг человека?
Ван Хельсинг усмехнулся:
– А, так каждый волен ставить на место Икс, что захочет? Я бы выбрал более очевидное наименование. «Говорящие бактерии»? Я думаю, это понятие можно выразить куда лаконичнее.
Я задумался. Профессор принялся стучать тростью по камням. Раз, два… Когда счет дошел до десяти, ему надоело, и он опустил плечи и покачал головой.
– Ну и ну, посмотрел бы я сейчас в глаза вашему наставнику! – лучезарно улыбнулся он. – Все намного проще! Я бы так и назвал этот феномен – «язык». Слова заразны и на сознание тоже воздействуют.
– Язык нематериален.
– В самом деле? – обернулся на Белую башню Ван Хельсинг. – Мне кажется, перед нами стоит воплощенная информация.
– Слова не понимают друг друга.
Профессор, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, спросил:
– Вы это у них лично уточняли?
Ван Хельсинг не стал дожидаться, пока я найдусь с возражением, встал, отряхнулся от пыли и поправил лацканы сюртука. Водрузил, аккуратно примерившись, на голову цилиндр. Постукивая тростью по земле, он оглянулся.
– Кстати, вот это… – поднял он «Книгу Дзиан», – тоже своего рода овеществленное слово. Как и любая книга. И еще любопытная деталь. «Франкенштейн» значит «камень из земли франков». Либо «камень франков». Вы полагаете, в самом деле существовал некий Виктор Франкенштейн, который создал Чудовище? Вы не задумывались, что он, как и все исторические личности, более-менее плод материализовавшейся информации? В конце концов, То Самое сотворил не Виктор, а его записи. Но если книга уже существует, то разве обязана существовать рука, что ее написала?
Я растерялся, а профессор зажмурил один глаз и пробормотал:
– Ну, пора зевак разгонять.
Я провожал его недоуменным взглядом, и тут Ван Хельсинг обернулся:
– У вас достаточно времени на размышления. Не торопитесь с выводами!
