Империя проклятых полностью

На ладони его татуированной руки покоилась чертова тысяча тонн.

По крайней мере, так думалось Габриэлю. Колокольчик был маленьким, с рельефным изображением волков на поверхности. Отлитый из чистого золота, он казался намного тяжелее, чем весил на самом деле. Габриэль держал его в руках уже целый час и еще как минимум два смотрел на него, прежде чем осмелился взять. Он тысячу раз измерил шагами свою камеру, останавливаясь, чтобы взглянуть в окно на далекие горы и вспомнить далекие дни, и золотой колокольчик тихо звенел в его ладони, а неизбежность того, что произойдет, если он позволит ему запеть во весь голос, давила на разум.

«Позвони, если у тебя вдруг где засвербит, де Леон. Кто-нибудь обязательно придет и почешет».

Теперь боль отдавалась и в костях. По венам тек жгучий лед, и холодный огонь проникал под кожу. Габриэль не мог усидеть на месте. Не мог ясно мыслить. Больной, израненный и опустошенный. Они бы позволили ему покурить, если бы он попросил, но он знал: у него, возможно, больше не хватит сил довольствоваться простой трубкой. Как давно это было, Дева-Матерь, как же давно… Он закрыл глаза, чтобы не вспоминать: ее вкус, ощущение, когда она скользит по глотке, точно расплавленное пламя, сжигая дотла все на своем пути. Этот голос у него в голове, который становился громче с каждым годом, с каждой ночью, с каждым красным глотком… о Боже, красным.

«В конце концов отдашь зверю причитающееся, или он сам все возьмет».

– Я не могу, – прошептал он, опускаясь в кресло.

«Ты должен», – ответил зверь.

– Я не буду, – выдохнул он.

Смех эхом отразился от стен и в его голове.

«Будешь. Я всегда побеждаю, Габриэль».

Мелодия колокольчика была звонкой и краткой, но не прошло и нескольких мгновений, как Габриэль услышал щелчок замка и скрип отодвигаемых тяжелых засовов. Он поднял глаза и увидел, что она наблюдает за ним – тугое кружевное колье и пряди кроваво-красных волос, обрамляющих бледную шею, как обещание наслаждения. Мелина внимательно оглядела комнату и лишь потом вошла, закрыв за собой дверь. В ее бледно-голубых глазах читалась ненависть, когда она приподняла бровь.

– Чего изволите, шевалье?

– Пить, – прошептал он.

– Как угодно.

Подойдя ближе, рабыня наклонилась, чтобы взять бутылку и бокал, в которых не осталось ни капли.

– Еще «Моне»?

Он протянул к ней руку, успокаивая легчайшим прикосновением.

– Боюсь… мне больше не хочется вина, мадам.

Он заметил, как при этих словах по ее коже пробежали мурашки, и с нежностью провел по гладкой поверхности ее запястья. Мелина встретилась с ним взглядом, губы ее приоткрылись, дыхание участилось. Она отпрянула, когда Габриэль поднялся на ноги, скрипнув кожей, и его тень поглотила ее целиком.

– Тогда трубку? – Она сглотнула. – Я могла бы…

Ее голос затих, когда Габриэль покачал головой, подходя на шаг ближе.

Мелина не отстранилась. Встретившись с ним взглядом, она подняла подбородок и облизала пересохшие губы. Хотя руки у нее дрожали, когда она расстегивала колье из темного кружева и драгоценных камней, двигалась она быстро, будто торопилась снять его.

– Если тебе надо, – выдохнула она. – Бери что хочешь.

При этих словах сердце у него забилось сильнее, и каждый дюйм тела воспламенился. Эта женщина ненавидела его, это было очевидно. Все-таки Габриэль причинил боль ее любимому хозяину. Но и последний угодник тоже ненавидел все, в чем нуждался, но это никак не уменьшало его нужды. И когда он провел острым ногтем по гладкой линии яремной вены, то увидел, как быстро поднимается и опускается грудь Мелины, выпирая из лифа, как расширяются ее зрачки, закрывая почти всю радужку. Хотя она презирала его, он все равно видел желание в каждой ее черточке и изгибе.

То самое ненавистное Желание, которое и он испытывал к ней.

– Скажите «пожалуйста», мадам.

Мелина встретилась с ним взглядом, прикусив губу, чтобы ее язык не предал ее. Скользнув рукой к его кожаным штанам, она погладила твердую выпуклость, которую там обнаружила, играя с пряжкой ремня.

Но она не произнесла ни слова.

Габриэль запустил руку в ее заплетенные волосы, сжав пальцы, и Мелина повернула голову, обнажая длинную, стройную шею. Он приник ртом к ее покорному телу, касаясь губами кожи, и зарычал, низко, глубоко, утробно:

– Скажите…

Его язык скользнул по ее вене, зубы легонько коснулись кожи.

– …пожалуйста.

– Ради бога, Мелина, отдай уже собаке его кость.