Прошла неделя, и хранитель Ридж, посчитав меня трудолюбивым и компетентным работником, торжественно вручил договор о приеме в архив, не дожидаясь месяца. Отныне мои обязанности расширялись, и работа, казавшаяся прежде легкой и незагруженной, вдруг показала себя с иной стороны — наполненной и ответственной. Я прилежно училась, постигая азы реставрирования, но даже так к старинным текстам меня не подпускали, давая возможность проявить себя в переводах свитков и копированиях. Зарплата обещала быть достойной, а сами условия, дарующие мне уединение и спокойствие, были сродни награде за непрерывные испытания.
Уходя вечером с работы — с того самого дня я более в архиве не задерживалась — я всегда чувствовала себя смущенной, встречая у ворот присланного сопровождать меня стража. Рэнгволд сдержал обещание, и, если утром до дворца меня любезно провожала леди Уолли (с этих пор улицы мы выбирали пустынные), то вечером я в иной немногословной компании благополучно находила необходимые для возвращения домой экипажи. К сожалению, то происшествие ещё несколько дней было у всех на слуху, а из-за белого хвоста во мне тут же признавали виновницу суматохи, и множество любопытных взглядов прожигали спину каждый раз, как я шла по улице. Рэнгволд выставил произошедшее в оправдывающем и не позорящем меня свете — якобы несколько нагов своей настойчивостью напугали незамужнюю нагиню — однако, даже это, казалось бы, будничное явление для Солэя было редкостью в Империи, поэтому смотрели на меня сочувствующе и очень внимательно.
Лишнее внимание претило моим попыткам скрыться, но даже так разлетевшаяся новость звучала куда лучше, чем если бы все узнали о моей фобии. Чужая жалость раздражала, и я была безмерно рада, когда спустя ещё неделю сплетня, волновавшая умы знатных нагинь, наконец, перестала быть актуальной, надоев своей общеизвестностью, однако, обо мне не позабыли, ведь в статье было указано не только само происшествие, но и то, что жертва обстоятельств оказалась незамужней особой. Империя полнилась нагами, жаждущими создать семью, и, очевидно, идея защищать хрупкую красивую даму затмевала им иные мысли, поскольку довольно скоро мне начали приходить подарки с письмами и предложениями о помолвке.
То, что казалось мне грубостью и вторжением в личное пространство, оказалось обычным явлением: сродни договору с громогласным названием «стерпится — слюбится». Знатные рода часто позволяли себе подобное, укрепляя связи и преследуя цели скорее корыстные, нежели искренние, вот только я не была богатой вдовой, заслуживающей разнообразное множество предложений, но некоторые из них звучали действительно привлекательно. Один наг был состоятельным настолько, что мы могли бы позабыть о работе вовсе, а другой владел несколькими домами и конюшнями. Ещё один приходился кровным родственником известного в Империи рода, а некий Ченс и вовсе работал старшим магом в Имперской Академии.
Отныне вечера у нас проходили пускай и одинаково, но насыщенно. Йоргаф копался в письмах, пытаясь навязать мне богатых женихов, а мы с Лагертой распаковывали подарки, благодаря которым можно было не тратиться на еду, украшения и платья. Но несмотря на множество достойных кандидатов выходить замуж я не желала по нескольким логически обоснованным причинам. Стоило начать того, что определение «стерпится — слюбится» не было мне противно, ведь теперь я ставила счастье Айварса выше своего собственного, и ради его спокойного детства без промедления согласилась бы на брак по расчету, что, так или иначе, возвысил бы мое положение в обществе, открыв множество иных путей. Однако это было невозможно, и, вспоминая лицо Вестмара, узнавшего о том, что его сын является Горгоной, я спускалась с небес на землю — вся иллюзия дружной семьи разбивалась о скалы правды. Какой бы красивой или богатой я не была, меня бросят в тот же миг, как я открою своё сердце. Сколько бы добра я ни сделала окружающему меня обществу, оно мгновенно выдаст меня императорскому двору, что без сомнений убьет маленького ребенка и его мать, посмевшую продолжить ненавистный всеми род. Как же с таким отношением мне следовало желать замужества? Я не смогу скрывать от супруга собственного сына, чьи глаза являются его защитой и настоящим проклятьем…
Письма догорали в камине. Некоторые из украшений Лагерта продавала на рынке, а большинство тортов поедалось вечно голодным Йоргафом, тогда как платья заполняли шкафы — все же я работала в архиве и была у всех на виду, а потому была обязана выглядеть безупречно. Но каждый раз, думая о том, что отныне мне дарован период спокойствия, я наступала на грабли, которые, поднимаясь, больно били по лбу.
