В свете электрической лампочки переливались мелкие бриллианты, окружавшие сверкающий солитер, оправленный в платину старинной брошки.
— Штука двести, — чуть ли не захлебываясь от жадности, промолвил хозяин квартиры и тут же смягчился: — Ну, полторашка — это максимум, что я могу тебе дать, да и то только из дружеских побуждений...
Гость нетерпеливо и грубо перебил собеседника, причем на этот раз грубость была настоящей — злой и непримиримой:
— Ты, барыган, не свисти насчет дружбы! С каких это пор честный вор стал корефаном для такого фуцина, как ты?! Фильтруй базар, Абраша, иначе я плюну на «капусту» и залосую эти стеклышки тебе в амбразуру.
Толстяк понял, что перешел рамки дозволенного, поэтому попытался быстро исправиться:
— Ну что ты завелся, Юрик? Я не хотел тебя обидеть... Однако больше полторашки не дам, — настойчиво вернулся он к торгам.
Поразительной красоты украшение было брошено, как использованная туалетная бумага, на журнальный столик — свое действие Гвоздик сопроводил короткой репликой:
— Подавись...
Торги продолжались в том же духе, но вор упрямо настаивал на своей цене, а ювелир не пытался сильно скинуть ее. В конце концов настала очередь золотой цепочки.
Толстяк несколько минут рассматривал пробу и клеймо мастера, наконец поднялся, достал из серванта плоский чемоданчик с хитроумным инструментом и, слегка надпилив миниатюрный замочек, капнул на него кислотой.
— Извини, Гвоздик, но эту штуку я вообще у тебя не возьму, — произнес скупщик и поплотнее запахнул свой халат.
— Почему? — искренне удивился парень. Неторопливым жестом хозяин квартиры передал Гвоздику изделие и сказал:
— Посмотри, Юрик, — это не золото. Такого я вообще ни разу в жизни не видел. Какой-то дурак позолотил стальную проволоку, сделав из нее цепочку.
Не вдаваясь в детали, Юра сгреб выложенные на стол деньги и сунул их в карман брюк; туда же последовала и цепь.
Не считая нужным задерживаться в этом доме дольше «производственной необходимости», вор направился к выходу.
Обуваясь, он пристальным, тяжелым взглядом бывшего зека уставился на Абрашу и раздельно произнес:
— Я, наверное, больше к тебе не приду, потому что ты зажрался и думаешь, что, кроме тебя, нет нормальных купцов.
Сохраняя деланное безразличие, толстяк вполголоса отозвался:
— Хозяин — барин.
Он уже собирался закрыть за уходящим гостем дверь, когда услышал зловещую угрозу:
— Надо будет навести на тебя малолетних беспределыциков — пусть они прошманают твои сучьи потроха. А то сдается мне, что ты слишком спокойно живешь, как будто Бога за яйца поймал.
— Да ты чего, Юрок, — запричитал ювелир — его не на шутку испугала перспектива пообщаться с «отмороженными», которые не чтят ни государственных, ни воровских законов и за жалкие гроши готовы распотрошить любого, — если ты считаешь, что я тебя обделил, давай пересмотрим наш уговор... Может, я действительно в чем-то оказался не прав?
Криво ухмыльнувшись, Гвоздик процедил сквозь зубы:
— Ты не прав в том, что всех считаешь кончеными лохами. А за это когда-то придется ответить. — Он выдержал многозначительную паузу, а затем продолжил: — Я бы сам тебя рванул, да квалификация не позволяет о такую падаль руки марать.
Скупщик заметно засуетился — его поросячьи глазки сузились до предела, а на оплывшем лице заиграла раболепная улыбочка.
— Ну, давай, я тебе по стольнику накину на все, да и цепь твою куплю, скажем, за трис... нет, за двести баксов, — он и сейчас пытался торговаться.
— Эх ты, барыга, — устало протянул вор и, круто развернувшись, зашагал к кабине лифта.
Ему было приятно пощекотать нервишки толстяка, который, подобно паразиту, наживался на риске, а то и на свободе своих клиентов.
Хотя Гвоздик и пообещал ювелиру столь страшное наказание, в душе он не собирался претворять его в жизнь, потому что очень не любил, если не сказать, люто ненавидел, «зарвавшихся бакланов» — как он называл малолетних беспределыциков, готовых пойти на «мокрое дело» даже за мелкий барыш.
Однако явственно проступивший в лице собеседника страх дал возможность вору от души посмеяться над его трусостью, да и отчасти снял напряжение после удачного дела.
За Гвоздиком давно закрылась дверь; отзвенели гулкие шаги на лестничной площадке, а Абраша все еще стоял, подперев собственной тушей бетонную стенку. Будучи человеком впечатлительным, он уже прокручивал в голове грядущие события.
При этом его правая ладонь легла на жирную грудь в том месте, где судорожно трепыхалось сердце.
Гвоздик, выйдя под проливной дождь, теперь не выглядел таким измученным и удрученным — ведь его карман оттягивала пухлая пачка банковских билетов, которые сегодняшней ночью он намеревался превратить в несколько бутылок водки, отличную закуску и обворожительных шлюх.
Выйдя на дорогу, вор несколько минут простоял с поднятой рукой.
Когда же рядом с ним остановился старенький, потрепанный «Москвич», Гвоздик искренне улыбнулся водителю-пенсионеру и весело произнес:
— Давай, папаша, дуй в какие-нибудь бани, где можно не только попариться, но и кое-что еще.
