Я посмотрел на потолок, мечтая о том, чтобы чей-нибудь голос – Олорина или, может быть, канцлера – зазвучал из динамиков и прекратил это ужасное действо. Но горизонты реальности ограничивались стальным пузырем этой камеры, и трудно было представить, что кто-либо мог ворваться в нее.
Катар проверил, нет ли сотрясения мозга, не сломаны ли кости, не выбиты ли зубы. Вдруг он вскрикнул и упал на руки своего собрата, прижимая к груди ладонь. Сначала я не заметил крови на темной сутане, но этот влажный блеск невозможно было ни с чем спутать, и алый ручеек, стекающий по подбородку, ничуть не напоминал черную кровь Бледных. В какое-то ужасное мгновение я различил во рту капитана два откушенных человеческих пальца. Затем они захрустели на зубах сьельсина и исчезли.
«Ох, – прозвучал в моей памяти голос Криспина, – так они не каннибалы?»
Внезапно формальные различия между тем, что можно назвать каннибализмом, а что нельзя, перестали иметь значение. Я отшатнулся, не в силах справиться с навалившимся на меня ужасом.
Второй катар поднял руку, останавливая жаждущую возмездия инквизитора, – древние обычаи запрещали им говорить в ходе процедуры допроса. При всем своем испуге я не мог не восхититься силой духа сьельсина, его нежеланием безропотно терпеть пытки. Мне нравится думать, что я проявил бы такую же стойкость на его месте, только выплюнул бы откушенные пальцы, но я не был сьельсином.
Пока инквизитор хлопотала над раненым катаром, я сказал:
– Biqathebe ti-okarin qu ti-oyumn.
«Они накажут тебя за это».
– Ну и пусть.
Уванари не могло вытереть кровь с подбородка, и пунцовые капли падали ему на грудь. Существо высунуло иссиня-черный язык и облизало губы.
– Все вы одинаковы, – сказало оно. – Всегда одинаковы.
В тот момент до меня не дошло, насколько странно это прозвучало.
– Мне очень жаль, – прошептал я и не решился посмотреть Уванари в глаза.
Мускулы под восковой кожей натянулись, придавая ему чуждые очертания. В каком-то смысле сьельсины были даже более чуждыми нам, чем умандхи, хотя ходили и говорили почти как люди. Разум, скрывающийся в глубине этих глаз, оставался непостижимым. То, что воспринималось как мужество и стойкость, могло оказаться чем-то иным. Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что Капелла, возможно, отчасти права.
Возможно, нас объединяет только боль.
Существо сплюнуло мне под ноги. В этом жесте не было злобы, как будто он не считался серьезным оскорблением у сьельсинов. К слюне примешалась густая, иссиня-черная кровь. Я попятился, наткнулся на тележку и замер.
– Что вы делаете? – спросила инквизитор, повернувшись ко мне, когда стальная дверь с пневматическим шипением закрылась. – Что оно сказало?
– Смелые слова, – ответил я, наклонив голову набок. – Я сказал ему, что оно не должно было этого делать.
Инквизитор выпрямилась, красные пятна испачкали ее безупречно-белые одежды.
– Это он не должен был, – сказала она о катаре.
– И все же мне кажется, что оно сказало правду, – продолжил я, шагнув на свое место между крестом и инквизитором и надеясь, что она уймет свой гнев. – Не думаю, что появятся другие корабли. Спросите у остальных.
Осознав всю тяжесть своих слов, я дал задний ход:
– Просто спросите. Они не… Они все вам скажут. Разъедините их. И вызывайте по одному. Либо каждый из них скажет что-то свое, значит все они лгут. А если все скажут одно и то же, значит мы узнали правду. Это стандартная методика.
Инквизитор взяла с тележки шокер, взвесила его на руке, готовая возобновить работу, и повторила ужасные слова, когда-то сказанные обо мне Лигейей Вас:
– Из вас получился бы хороший священник.
От этих слов кровь в моих венах загустела и превратилась в яд. Я отвернулся, пряча глаза. Уванари вскрикнуло, когда разряд тока прошел по его телу. Сьельсин выдохнул воздух через узкие прорези, заменявшие ему нос, и крик сорвался в пронзительный гнусавый вой. Инквизитор даже не задавала ему вопросов, а только повторяла пытку снова и снова. И только когда существо вскрикнуло в четвертый раз, она сказала:
– Спросите его, кому оно служит. Спросите, где сейчас находится его народ.
В последующие недели я присутствовал на десятках одиночных допросов. К моему облегчению, все они были просто допросами. Уванари держали в отдельной камере, как когда-то Макисомна, в самой нижней части бастилии Капеллы, почти на уровне моря. Всех прочих тоже изолировали друг от друга, чтобы правда и ложь росли в разных садах. Сьельсинов, чьи истории отличались от рассказов большинства, брали под наблюдение, сопоставляя их слова с тем, что говорили остальные, а также измученное пытками Уванари. Я участвовал во всех заседаниях. Лорд Матаро не желал меня видеть, так же как леди Калима и рыцарь-трибун Смайт.
