— Важнее всего, юноша, то, о чем автор умалчивает, — провещал он из глубокого полумрака, сгустившегося за письменным столом. — О чем он недоговаривает. Вот вам настоящая тайна.
Следующей ночью молодой человек внимательно перечитывал «Путешествия» при свечах, расположившись у себя в комнатушке под лестницей. Лишь теперь, вооружившись скептическим видением Гамильтона, он заметил осознанно — и даже изощренно — оставленные белые пятна. Не то чтобы в книге недоставало подробностей: напротив, она изобиловала сведениями о местных флоре, фауне и особенно архитектурных сооружениях, живописала битвы и лишения, выпадавшие на долю путешественника, и, кроме того, как указывал сэр Гарднер, содержала многочисленные отступления морального и философского характера. И все же стоило автору коснуться так называемых технических вопросов — точных дат, имен, приказов, побуждений и, в частности, разговоров с Наполеоном, — рассказ принимал весьма обтекаемые формы, сбивая исследователя с толку.
Ринд поднял глаза, утомленные мерцающим светом, и несколько раз крепко зажмурился. А вдруг у него разыгралось воображение и все это — просто влияние Гамильтона? Предваряя свои заметки, Денон и сам написал о том, что книга предназначалась для легкого чтения, а не для научных кабинетов. Это вполне объясняет некоторые пробелы, непоследовательность и даже противоречия в изложении: чего и ждать от воспоминаний, изложенных на пяти сотнях страниц и к тому же родившихся уже в уютной и безопасной обстановке Парижа?
Понемногу читателя одолела усталость, но и тогда, когда книга выскользнула из рук, он продолжал терзаться сомнениями. Очень легко было поверить в человечность Денона. И так же легко — в его скрытность. В любом случае, события египетской кампании Наполеона Бонапарта, со времени которых сменилось лишь два поколения, успели обрасти мифами, если не сказками, полными широких жестов, красивых поз и великих истин; казалось, им, словно клинописным табличкам, суждено было не одно столетие ожидать расшифровки.
Уже отправившийся втайне на поиски чертога вечности, Денон пропустил битву при пирамидах, однако Наполеон очень часто вспоминал своего товарища и столь же часто сетовал на его отсутствие. Ибо на поле боя развернулась настоящая феерия, мечта художника. Только теперь, наблюдая, как перед глазами оживают мифологические сюжеты древности, главнокомандующий наконец поверил: да, он в Египте.
В Александрии ему довелось испытать своего рода разочарование. Наполеон мечтал оказаться в грандиозном беломраморном мегаполисе, овеянном исторической славой, с амфитеатрами, гимнасией и легендарным маяком, а вместо этого увидел — и быстро завоевал, пожертвовав какими-то тремя сотнями человек, — захудалый портовый городишко: обшарпанные желтые дома, песчаные заносы, кучи мусора и пучок чахлых пальм. Солдаты и продажные красотки бежали прочь; представители высшего общества и средних классов малодушно попрятались по домам; остались лишь крестьяне-оборванцы да голые ребятишки; при этом местные жители дружно — ну просто все до одного — проявили черную неблагодарность по отношению к освободителям.
Наполеон, переживший дерзкое покушение (пуля оцарапала ему носок сапога, телохранители изрубили стрелявшего на мелкие кусочки), уже в сопровождении Денона явился навстречу с известным своим коварством правителем города по имени Сайд Мохаммад аль-Кораим. Поминутно косясь в окно, на залитую солнцем гавань и весьма внушительный вражеский флот, дрожащий аль-Кораим поклялся хранить нерушимую верность Французской республике и обещал от имени местных властей оказывать всяческую поддержку делу свержения ненавистных мамелюков, а получив от Наполеона памятный пояс, выдержанный в гамме триколора, раболепно склонил шею, словно предчувствовал, как ее в скором времени рассечет меч палача.
Последовавший затем допрос велся через крайне любопытного переводчика по имени Жан Мишель Вентуре.[33] Поэтому, когда речь зашла о чертоге вечности, главнокомандующий темнил как только мог.
— Спроси-ка, — приказал он, — известно ли этому человеку о каком-нибудь потайном чертоге.
— Потайном чертоге?
— Спрашивай!
Тот повиновался, и аль-Кораим угодливо затараторил:
— Hunaka katheerun min al-ghuraf assyrriya fi Misr.
Переводчик кивнул.
— Он говорит: в Египте множество потайных чертогов.
— Я имею в виду особенно таинственный.
Жан Мишель перевел и выслушал ответ.
— Он говорит, что и таких предостаточно.
Наполеон переглянулся с Деноном.
— Тогда узнай, нет ли чего-то подобного где-нибудь поблизости.
— Он говорит, сколько угодно и поблизости от чего угодно.
— Но мне нужен чертог необыкновенного значения.
— В Египте не счесть чертогов необыкновенного значения.
Главнокомандующий нахмурился.
— А есть среди них… по-настоящему уникальный?
Переводчик скривился в улыбке:
— Да, и таких очень много.
Денон откашлялся.
— Все ясно, — вмешался он, ухмыльнувшись, — чего и ждать от человека, если он до смерти боится ответить неправильно.
