И Александру Платоновичу вдруг показалось, что Полупанов – символ, воплощение русского народа. Народа, который будет недоволен, даже если у него в стакане чай, которого ему хочется. Наличие в стакане нужного чая даже огорчит его сильнее, чем подвернувшийся лимон! Потому что тогда не будет повода обижаться и высказывать мысли о блюдечках и тарелочках. А когда нет повода обижаться, это обиднее всего! Но в том-то и состояла серьезность миссии Александра Платоновича, что служить идее порядка судьба предначертала ему в стране, населенной такими вот Полупановыми.
Первая часть Педагогического совета обычно посвящалась решению нудных текущих вопросов, и Александр Платонович вел ее машинально, как бы в полусне, полностью погрузившись в сладкую гармонию ситуации и ощущая ее каждой клеточкой тела. Вернее, он уже и тела своего не ощущал отдельно от темно-синего выходного мундира и даже от высокого кожаного кресла с подлокотниками в виде львов, которое между собой учителя иронично называли троном. И сам Муравьев, и его мундир, и кресло сливались в некое общее понятие «директор Первой гимназии».
Пока учителя обменивались с классными наставниками сведениями о неуспевающих и обсуждали меры, которые надлежало к ним брать, мысли в голове Александра Платоновича текли своим чередом. Он думал о предназначении первой части педагогического совета, на которой важные вопросы не решаются. Да, обсудить лентяев можно и на совещании. Да, зачитываемые сейчас сообщения можно повесить в печатном виде в учительской комнате, впрочем, это и будет сделано.
Но, чтобы решать вопросы серьезные, основополагающие, нужно быть к этому готовыми. Спортсмен перед состязанием разминает мышцы тренировкой. Охотник, прежде чем выстрелить в вальдшнепа, целится в макушки деревьев, готовя глаз к ювелирной работе. Наконец, и в храм человек не сразу заходит, покупая в притворе свечи и готовя душу к молитве. Вот и первая часть совета нужна, чтобы из суетного мира обыденности перейти к высоким вопросам педагогики.
Так размышлял Александр Платонович, вполуха слушая беседу учителей. Оживился он всего один раз, когда речь зашла об отпетых хулиганах, которые имелись в Первой гимназии, как и в любой другой. Хулиганами были Боборыкин, Шольц, Талызин и Неучев. Они курили после уроков, слушали ужасную музыку и заводили ее на вечеринках, дурно влияя на остальных гимназистов. Они могли заговорить с педагогом в вызывающем тоне, лихо носились на мотоциклах и однажды на спор перевернули кадку с пальмой, стоявшую у гардероба.
Но, странное дело, Муравьев вовсе не разделял праведного гнева педагогов и инспектора старших классов Цветаева. Конечно, поступки «четырех мушкетеров» были возмутительны, но они странным образом вписывались в гармонию ситуаций, называемых учебой и воспитанием.
Гимназия без хулиганов была бы каким-то неестественным (а значит, и негармоничным) явлением вроде вишни без косточек или застолья без перебравшего гостя. За то, что мальчики взяли на себя тяжкую, но необходимую миссию представлять ходячие примеры бессилия педагогической науки, Александр Платонович даже в какой-то мере был им благодарен.
На минувшей неделе вся четверка опоздала на урок риторики. Когда же инспектор Цветаев задержал их в коридоре после звонка, Боборыкин нагрубил ему. Кроме того, буквально вчера Боборыкин, Шольц и Неучев подожгли в гимназическом саду магний, украденный из химической лаборатории. При этом присутствовали воспитанники приготовительных классов, на которых подобное геройство влияло, безусловно, в отрицательном смысле.
– А Талызина в это время с ними не было? – поинтересовался Александр Платонович.
– Талызин переписывал контрольную работу! – пояснил учитель истории Полупанов и выразительно посмотрел на свой стакан с чаем, намекая, что есть темы для обсуждения и поважнее какого-то там Талызина.
Александру Платоновичу это не понравилось.
– А что, неужели у Боборыкина с контрольной работой всё нормально? – поинтересовался он.
– У Боборыкина тоже «неуд», но переписывать он не пришел…
– А как же получилось, что Боборыкин ушел в этот день домой, хотя должен был переписывать работу по истории? – Муравьев повернулся к инспектору Цветаеву.
– Так мне вообще не были поданы списки тех, кто должен переписывать эту работу! – Цветаев развел руками.
Полупанов, в сторону которого Цветаев старательно не смотрел, потупился.
– Вот видите! – Муравьев нахмурился. – Что же мы требуем от детей, когда сами проявляем необязательность! Боборыкин должен переписывать работу, а он идет жечь магний. А если бы он не отправился жечь магний, а спокойно ушел бы домой или в чайную? Так никто бы и не узнал, что за ним осталась работа. Господа, будьте добросовестнее. Не можете сами уследить за учениками, снабжайте информацией Владимира Алексеевича!
Вроде бы абстрактное внушение достигло своей конкретной цели: Полупанов покраснел и на свой стакан с чаем уже не поглядывал.
