Убаюкал враг разговором, ослабил Василий давление сапогом, чтобы зря вражину не мучить, поздно приметил устремившееся к нему лезвие стилета. Де Бирс рванулся, пытаясь загнать острие Венцеславичу в нижнюю часть живота. Понял служилый, что не успевает отразить, слишком быстр лейденский мастер – нашел с кем разглагольствовать вместо того, чтобы сразу прикончить. Де Бирса остановил топорик, что подобрала Катерина, хватило ей скорости – сталь вошла тому в темя.
Успел прорычать враг с проломленным черепом:
– Я еще встречусь с тобой.
– Не думаю.
Венцеславич милосердно отсек мастеру де Бирсу голову, и тот изрыгнул душу дьяволу…
– Иди там с Сюлли пообщайся насчет дикой Московии.
– Приходилось дома махать. Отец-то все в разъездах, некому и дрова поколоть, – смущенно призналась девица.
А потом накинулась со слезами:
– Не был мой отец хищным!
– Прости, Кать. Не был, но на помощь бесов надеялся.
К концу дня Василий и Катерина переехали границу – хитро обогнув шведскую пограничную стражу.
– Поедешь со мной до Москвы, красава? – спросил Василий, глядя на кудрявое облачко.
– Да какая я тебе красава, у меня имя есть.
– Все равно, поедешь? Сдам в Москве груз, доездную грамоту, и махнем в Тобольск вместе.
– Знаю я, что ты беспоместный.
– Но не безголовый. По Курскому и Белгородскому уездам стоят поместья, где всего один двор – у помещика, сам сеет, жнет, еще и державу защищает. Или вот у друга было и населенное поместье в Орловском уезде, да так нахозяйствовал, что выпороли его по указу от тысяча шестьсот двадцать первого года – за разорение крестьян, которые все ушли; у нас не Польша, где шляхтич хоть сожрет своих мужиков, и ничего ему не будет. А у меня, между прочим, двор большой в остроге. И жалование платят, денежное и хлебное. Хотя, может, государь меня здесь оставит, на границе западной, присматривать за появлением вурдалачьим.
– Да сдался ты мне, – Катя тоже посмотрела на облако, – есть женихи и позавидней.
– Что правда, то правда, – выдохнул Василий. – Тогда, хоть поцеловать на прощание можно?
– Один раз.
Он коснулся ее губ и словно поплыл в лазоревой реке.
– Не могу без тебя, Катька.
– Докажи.
Он повернулся, отошел на несколько шагов, вдруг споткнулся, упал и больше не двигался.
Катя будто нехотя подошла к нему.
– Очнись, дурень.
Тело лежало смирно и не отзывалось.
Катя с некоторым беспокойством наклонилась.
– Ты что… помер?
– Помер и ожил, когда ты рядом оказалась, – он внезапно приподнялся и обнял ее.
– Отстань, липкий.
– Тихо, не шевелись. Я сон намедни видел – мы с твоим батькой по реке плывем. А с нами еще люди. Много-много, и в одном исподнем. А впереди свет. Твой отец говорит, погоди, не сейчас. Он был бы рад, если б мы предстали перед Богом мужем и женой.
– Может, ты выдумал всё, – ее тонкие кисти легли в его ладони. – А если нет… повенчаемся мы перед Господом и непременно умрем в один день.
– Забыла добавить, что проживем всю жизнь в любви и согласии.
Озеро Чудесное манило дерзкою прохладой.
Окунуться бы, пока никто не видит. Или хотя бы ноги обмочить. Федорка приподняла подол синего льняного сарафана, с серебряной вышивкой по краю, но вдруг почуяла стук копыт, встрепенулась, поправила белую рубаху, пригладила черную косу, изогнула тонкую бровь… Но нет. Не любимый это из Санкт-Петербурга мчится. Всего лишь псковские молодцы по лесу скачут.
Федорка нахмурилась. Не бывало доселе такого, чтобы Алешенька к ней на встречу опаздывал. Полчаса уже ждет, а нет его. Одна часть Федоркина хотела рассердиться люто, другая – начинала тревожиться. Не стряслось ли чего с орлом ее? Мало ли у него врагов при дворе? Сам не раз хвастался – мол, больше недругов только у светлейшего.
– Дорка! Вот ты где, поганка.
– Батюшка, – девушка поспешно поклонилась. – А я здесь гуляла, собирала травы…
– Знаю я твою траву. Алексеем Потравским зовут. Сколько раз говорил, чтобы не видел около тебя этого повесу? Марш домой! Вот высеку, как последнюю девку, научишься себя вести.
И подтвердил слова звонким шлепком чуть ниже дочкиной спины.
– Ай-й-й, – завизжала Федорка, впрочем, было в том визге больше притворства, чем возмущения, – великая государыня отменила телесные наказания для купцов второй гильдии, вы не вправе, батюшка!
– Сейчас я тебе покажу, кто вправе, а кто – нет! Замуж у меня пойдешь, бестия!
– Посмеете под венец супротив моей воли отвести – ни капли масла своего не продадите более, – выпалила купеческая дочь Федора Таранина и бросилась прочь, радуясь, что Алексей не застал сей позорной сцены. Не ровен час, на дуэль бы вызвал батюшку при виде такой грубости в отношении дамы сердца.
– У-у-у, ведьма! – Купец погрозил кулаком в спину. – Вся в мать!
