«…светлейший князь разгневается на меня, когда узнает, что я пишу Вашему величеству, но мочи больше нет смотреть на его страдания. Его сиятельство занемог сильно в городе Пскове, четвертый день живем мы в доме купца Таранина. Князя лихорадит, без конца тошнит, наизнанку выворачивает просто, страшно смотреть, от врача он наотрез отказывается, Ваше величество тревожить не велит, лечит его девица, купеческая дочь, какими-то травами, утверждает, что Потемкин отравлен…»
– Закладывать экипаж! – вскричала императрица.
Князь представлял собой зрелище жалкое и местами даже страшное. Исхудал, кожа посерела, под глазами черные круги – хуже, чем в кошмарном сне даже. Одет лишь в белую сорочку, что покрылась пятнами от пота. Комната его пропахла рвотными испарениями, хотя и меняла купеческая дочка тазы постоянно. Дочка сия весьма странное впечатление произвела на государыню. Стройная, темноволосая, скромная лента в косе, грубый темно-красный сарафан, только рубашка из кисейной ткани да серьги жемчужные напоминают, что перед тобой – дитя зажиточного купца, а не селянка какая-то. А как посмотрела императрица в глаза девушке, так словно что-то родное увидела. Будто бы некую тайну они обе хранят, только какую?
– Друг мой, душа моя, помощник мой первый, – императрица села на кровать. – Что же ты не бережешь себя настолько? И как посмел утаивать от меня болезнь свою? Разве не знаешь, что жизнь твоя – для меня самое дорогое в этом мире?
Потемкин молча поцеловал ее руку, прижался к ладони щекой.
– Немедля собираемся в дорогу! – объявила Екатерина. – Во дворец вернемся, лучших лекарей к тебе приставлю, сама сиделкой подле тебя стану!
– Ваше величество, помилуйте! – Федора Таранина упала в ноги государыне. – Нельзя князя сейчас перевозить. Его тошнит постоянно, ему покой нужен. Да и потом. Уж простите мою дерзость, но, сдается мне, слишком много у его сиятельства врагов при дворе. Запросто могут воспользоваться его сегодняшней слабостью… А здесь никто о нем не знает.
Перевела дух и добавила:
– Дайте мне еще несколько дней, самое большее – неделю. Обещаю, что его сиятельство на поправку пойдет. А коли нет – можете меня в крепость заточить или что угодно другое со мной сделать.
Словно в подтверждение слов Федорки о невозможности тотчас отправиться в путь светлейший князь склонился над тазом, извергая из себя то ли завтрак, то ли ужин. Екатерина едва заметно поморщилась, но комнаты не покинула. Дворцовый лекарь, приехавший с императрицей, долго изучал содержимое таза и, наконец, постановил, что с большой вероятностью может подтвердить версию об отравлении.
– Да она сама его травит, – зашипел в ухо императрице секретарь Попов, когда ее величество вышла из комнаты князя.
– Не думаю, – задумчиво проговорила императрица. – Хотела бы убить, уже давно был бы князь мертв. Да и не стала бы она, и никто бы не стал, так откровенно подставлять шею под петлю. Травят исподтишка, через третьи руки. Но лекаря я здесь оставлю и половину личной охраны – тоже.
Царскосельский дворец кишел слухами. Спешный отъезд императрицы да еще и с лекарем под мышкой незамеченным не остался, и к возвращению ее величества о недуге Потемкина знали все. Екатерина нахмурилась, вспоминая опасения купеческой дочери. Настроения не улучшило явление старшего внука в коридоре. Кафтан перекошен, пуговицы лишь бы как застегнуты, волосы взъерошены, будто три дня не расчесывался, в руках палка – опять, небось, собак дрессировал, а ведь у него сейчас урок истории по расписанию. Подошел внук, кланяется, спрашивает, хорошо ли съездила, не устала ли в дороге? А по глазам видно – не интересно ему это совершенно, этикет соблюдает, не более. Но и то хорошо.
– Почему ты не на занятиях? Где твой учитель?
– Он наказан! – выпалил мальчишка. – Он отказывался маршировать по моему приказу.
– Немедленно возвратись на урок, – приказала императрица.
Цесаревич поклонился, и вдруг что-то лукавое промелькнуло в его очах.
– Хорошо ли себя чувствует светлейший князь, ваше величество?
– Князь идет на поправку, – сухо отрезала Екатерина. – Что это за ухмылка? Изволь-ка объясниться, сударь!
Петр Павлович прищурился и простодушно сообщил, что проходил только что мимо покоев отца и услышал фразу: «Промахнулись мы. Надо было не яд использовать, а кинжал». Императрица уставилась на внука в недоумении. Дурак он – отца подставлять? Но и сам бы не додумался до подобного вранья, умишка бы не хватило. Вспомнился его дед, который тоже умел скрывать тайны, как пушка – свой выстрел, и с такой же простотой наивной докладывал ей обо всем, о чем чаще всего даже самому себе говорить не стоило. Вот уж точно – родная кровь.
А кровь императрицы тем временем закипала.
– Кто? – ледяным голосом спросила она. – Кто был в той комнате?
Цесаревич вмиг сник, дурацкая ухмылочка сползла с лица. Видимо, дошло наконец, что сболтнул лишнего.
– Не м-могу знать, ваше величество, – залепетал испуганно. – Я не подслушивал, ушел сразу. Подслушивать – это удел всякой швали, а не н-наследников престола! С в-вашего позволения… Я на урок.
