Открыв глаза, я увидел, что лежу на своей постели, а надо мной стоит Кристофано и, как всегда, просит заняться приготовлением ужина. Я с сожалением встал и поплелся в кухню.
На скорую руку прибравшись, я сварил суп: сердцевинки артишоков и горошек в бульоне из сушеной рыбы, заправил его лучшим растительным маслом, а кроме того, соорудил рулеты из тунца, начиненные салатом-латуком, отрезал добрый ломоть сыра и наполнил кувшин вином, разбавленным водой. Как я себе и обещал, обильно сдобрил все это корицей. Пока я разносил ужин по комнатам, Кристофано из ложечки кормил Бедфорда.
Своего дорогого хозяина я потчевал собственноручно, после чего у меня возникла непреодолимая потребность вдохнуть свежего воздуха. От долгих дней, проведенных взаперти, по преимуществу в кухне, где дверь была заколочена, окна забраны решеткой, а воздух наполнен чадом, у меня теснило в груди. Я поднялся к себе и, приоткрыв окно, выглянул наружу: был конец лета, день выдался солнечный, на улице ни души. Приставленный к нам часовой мирно спал. Я оперся о подоконник и сделал глубокий вдох.
– Рано или поздно туркам придется столкнуться с самыми могущественными государями Европы.
– Ой ли? С кем же?
– Ну, к примеру, с тем же Наихристианнейшим королем.
– В таком случае им представится возможность, ни от кого не таясь, пожать друг другу руки.
Оживленные, хотя из предосторожности и приглушенные голоса, принадлежали Бреноцци и Стилоне Приазо, соседям по комнатам третьего этажа, простенок между которыми был весьма невелик. Я выглянул: новоиспеченные Пирам и Фисба[103] изобрели простой способ общения в обход нашего строгого лекаря. Наделенные неспокойным и пытливым нравом, любители поболтать как могли удовлетворяли свою непобедимую потребность обменяться мнениями по поводу того, что не давало им покоя.
Я задумался, будет ли прилично воспользоваться неожиданной возможностью разузнать побольше об этих необычных личностях, одна из которых была к тому же беглецом. Может, что-то пригодится и для того непростого расследования, которое с моей помощью ведет аббат Мелани.
– Людовик XIV – заклятый враг христианского мира. Вот я вам задам турок! – прогремел вдруг Бреноцци. – Ведь известно, что в Вене решается судьба христиан. Все государи обязаны помогать городу. Так нет же, король Франции заартачился. И, уверяю вас, это не случайно, о нет! Далеко не случайно.
За последние месяцы мне в общих чертах довелось узнать – из болтовни на улицах, от постояльцев, – что наш понтифик Иннокентий XI приложил огромные усилия для создания Священной лиги, чьей целью была борьба с турками. На его призыв тотчас откликнулся польский король и послал сорок тысяч солдат на подмогу тем шестидесяти тысячам, которые император собрал в Вене перед тем, как самому позорно покинуть город. Доблестный герцог Лотарингский также присоединился к крестовому походу против неверных с одиннадцатью тысячами баварских солдат. На стороне турок выступили куруцы – венгерские еретики, нарушившие перемирие с императором и державшие в страхе безоружное население долины между Будапештом и Веной. И это не считая услуги, которую османам могла оказать чума, уже объявившаяся среди осажденных, и без того ослабленных красной дизентерией.
Помощь Парижа решающим образом сказалась бы на соотношении сил. Но, увы, Людовик XIV не пожелал предпринять что-либо в этом направлении.
– Позор да и только, – согласился с собеседником Стилоне Приазо. – Самый могущественный властитель Европы, а Думает только о себе: что ни день, то новая вылазка в Лотарингию, в Эльзас…
– А когда недостает силы, пускает в ход подкуп. Это всем естно – он покупает других королей, к примеру, увальня Карла Английского.
– Какая низость! Вероятно, вы правы: христианские государи больше боятся Францию, чем турок.
– Вот именно! Лучше уж Магомет, чем французы. Эти вы пустили тысячу пушечных ядер по Генуе только за то, что она не приветствовала их суда, – молвил Бреноцци, наверняка наслаждаясь безутешным выражением лица, которое, я думаю появилось у неаполитанца.
Стилоне, со своей стороны, высказал ряд интересных замечаний.
Я осторожно свесился из окна, пытаясь разглядеть их. Увлекшись животрепещущей темой, оба обрели былую жизненную силу, утраченную в одиноком сидении по своим комнатам, а страсть к политике заставила их забыть об угрозе чумы. Да ведь то же происходило и с прочими постояльцами, когда мой к ним визит или визит Кристофано развязывал им языки, вызывая на откровения.
– Вильгельм Оранский, хотя и постоянно нуждается в деньгах, – единственный из европейских монархов, кто дал окорот французам, у которых много денег, и навязал им Нимвегенский мир[104], – произнес Стилоне Приазо.
И снова всплыло имя Вильгельма Оранского, уже слышанное мною в бредовых речах Бедфорда и растолкованное вслед за тем Атто Мелани. Этот благородный неимущий Давид, чья слава рука об руку шла с молвой о его долгах, как магнит притягивал меня к себе.
