Антонина понемногу пришла в себя. Ей снова стало казаться, что мамочка в ненормальности. Уж очень яростно требовала мамочка не молиться за Юлиуса и говорила об Эве так, будто та сидела рядом или по крайней мере вышла ненадолго вместе со своим мужем Машиным. Антонину удивило и самоуничижение мамочки, ведь она сказала «мы», когда говорила о злобе и прочих пороках. Обвиняя не только дочерей, но и саму себя.
Зинаида Андреевна зорко всмотрелась в нее.
— Мы необычайно мелочны, Тоня, — снова повторила она. — И меня пугает, что вы, молодежь, еще мелочнее нас. Она остановилась, ожидая от дочери возражений, но та молчала, внезапно захотев выслушать все, что скажет сегодня мать, — почему-то стало интересно. — Наше поколение было романтичным, наивным и непрактичным. Глупенькое поколение. — Зинаида Андреевна выпустила длинную струю дыма изо рта и молча проследила за ней.
Антонина чувствовала, что курение доставляет Зинаиде Андреевне неслыханное, неизведанное и ни с чем не сравнимое наслаждение. Так сказала как-то и сама Зинаида Андреевна.
— Глупенькое, но лучше, чище, хотя и в нас были и мелочь, и гадость. Вы умны, но как же вы мелочны, хитры и продажны.
Антонина наконец взорвалась:
— Ты говоришь бог знает что, мама! Я продажная?
Зинаида Андреевна хитро из-за дыма выглянула на дочь.
— Я не о тебе. Я о вас.
И засмеялась, балуясь, выпуская дымные кольца в воздух.
— Но все это не суть важно, дружочек мой, — сказала она ласково, как и начинала разговор. — Не в этом дело. Мне хочется, чтобы и ты, и Эва были счастливы.
…Когда же это кончится, думала Антонина, изнемогая уже от потусторонней и полной бессмыслицы беседы. Как тяжко стало с матерью…
— Я позвала тебя, дружочек мой, чтобы сказать тебе, что я отпускаю тебя с твоим Тишей (Антонина звала Трофима — Тима, но Зинаида Андреевна упорно — Тиша. А Тиша — это Тихон, что не раз раздраженно объясняла Антонина, но мамочка говорила, куря папироску: ах, не все ли равно, Тонечка).
Антонина насторожилась, потому что из пустой болтовни разговор превращался во что-то более определенное, хотя мамочке теперь нельзя было доверять. Даже варку супа.
— Я отпускаю тебя, дорогая моя девочка. Поезжайте со своим Тишей (Тиша! Это уже было как издевательство!). Я не хочу лишать тебя семейного счастья. Ты некрасива, и тебе трудно будет найти такую блестящую партию, какую сделала Эва (Зинаида Андреевна была уверена, что Эва в Петрограде, и только ждала сообщения от Аннеты, чтобы знать, в каких высших сферах вращается ее старшая). Ты не должна упускать шанс.
Антонина вспыхнула, потому что начались личные оскорбления, да еще произнесенные таким тоном, который давно исчез с Этой Земли и не смел возвращаться.
— Мама, ты сказала все, что могла. Я давно знаю, что я урод, а Эва — красавица. Она — умница, а я — глупа. А Трофим — простак, дундук и вообще не знаю кто!
Антонина кричала и доставляла в этот вечерний час массу удовольствия соседям, тем, естественно, кто интересовался подобными вещами.
— Фи, — сказала Зинаида Андреевна. — Фи, Томаса.
Она будто решила играть сегодня. И не нашла, конечно, иной игрушки, кроме своей дочери, которая кормила ее и одевала и обувала буквально: из-за странной, быстро наступившей тучности Зинаида Андреевна не могла натянуть чулки, надеть корсет (который продолжала носить), обуть туфли. Антонина обливалась потом, когда до работы, рано утром, затягивала мамочку в старый разлезшийся корсет, который ничего, по правде, уже не стягивал. Мамочка просыпалась, наверное, в четыре, а то и в три часа ночи. А если по правде, то не спала вовсе и не чувствовала при этом ни усталости, ни сонливости, а некую легкую, чуть пьяноватую веселую смешливость и воздушность.
— Я подобного не говорила о твоем муже. Мне он кажется достойным человеком. Ты что, так сама думаешь?
— Я ухожу, мама! Чего ты еще от меня хочешь? — завизжала Антонина. — На ночь принести горшок? — Это она сказала тихо и назло, давая понять, как мать немощна, ибо слово горшок и акт его принесения были как бы за занавесом, все делали вид, что этого просто не существует. Ни горшка, ни нужды в нем. Зинаида Андреевна сощурила свои отекшие сиреневато-розовые, удивительно красивого цвета — если отвлечься от того, что это цвет окрашивает, — веки и сказала:
— Я заболталась. Ты права. Все проще. Фира устроила меня какой-то технической куда-то, и я буду получать деньги, а затем пенсию, как мне обещала Фира. Я ей верю. Она славная женщина. А ты можешь уезжать. Я не пропаду. И без твоего ночного горшка.
Тут Зинаида Андреевна хрипло засмеялась и закашлялась, как все курильщицы, начинающие слишком поздно и сразу же приобретающие этот кашель, каждый раз кажущийся последним.
