И опять легче говорить о себе – как о нем… Она не спала ночь и под утро пришла к нему: сжимало сердце. Он дал ей валокордина. Она сказала: «Сколько времени тратили мы на ссоры. Я гуляла, изменяла тебе. Неужели трудно было догадаться: ты – единственное, что у меня есть!» Странно: его это и растрогало, обдало теплом, и одновременно озадачило. Если ее увлечения и «отлеты» – всё пустое, то и треволнения, душевные травмы его – тоже ерунда, неадекватная реакция по пустяковому поводу. Но тогда – они не были такими. Без нее тогда – ломалась жизнь. И он не мог перенести этой ломки… (Смешно сказать: сквозь двойные рамы окон он слышал агрессивно-навязчивое рычание грузовых автомобилей, которое во времена, когда был с ней, – не замечал, не слышал. И когда она – хотя бы временно – возвращалась, и он снова бывал у нее, автомобили переставали издавать угнетающие звуки!) И теперь он не мог признать то, что переживал тогда, чем-то напрасным и ненастоящим. Нет, боль его была настоящей…
Сколь бы ни были непросты наши личные отношения с Нонной Слепаковой (в вопросах общих у нас практически не возникало разногласий), мы прожили совместно без малого четыре десятилетия. По-существу Нонна стала неотъемлемой частью моего бытия (меня самого!). Так же, вероятно, как я стал страницей ее судьбы. Той страницей, которую зачеркнуть уже невозможно. Произошло взаимное прирастание. Природнение. Причем – духовное. Нити, связующие нас, затрагивали коренные основы личности каждого.
Какими словами поведать о бесконечно дорогом, навсегда ушедшем человеке? Никакие отдельно взятые эпизоды, факты (или сумма фактов) и даже высказывания, признания не способны решить этой задачи. Пожалуй, наиболее адекватно выражают то, что значила для меня Нонна, стихи, посвященные ей. Считаю возможным – для лучшего представления о Нонне Слепаковой – предложить вниманию читателя «выжимку» из стихов, собранных в моей книге «К портрету Н». Они писались на протяжении всей нашей совместной жизни. А также – после, когда Нонны уже не стало… Их можно обозначить как
Строки прощания
Не заносчиво
и не робко,
подбородок упрямо вскинув,
точно в беге на стометровку —
и пускай улюлюкают в спину! —
так расплачиваешься стихами
за обиды свои и беды,
а стихи, как верба в стакане,
с пузырьками у красных веток,
как на письмах цветные марки,
как веселых ромашек лучики,
как желание – в день получки —
магазин превратить
в подарки!
А в стихах – на головку клевера
прилетают жужжащие тигры,
стрекоза, как будто приклеена,
на ладошке твоей притихла;
а еще – травинка зажатая,
легкомысленная – во рту,
а душа твоя,
душа твоя —
та березонька на ветру!..
Что мне делать с твоими маками,
со шмелями твоими и пчелами,
с прирученными росомахами
и собаками учеными?
Что мне делать с июньским вечером,
где та звездочка, та скамья,
та девчонка зябко-доверчивая
и счастливая,
и не моя?
Ведь души твоей население
существует само по себе
и придумывает увеселения,
и бывает навеселе.
А твоя голубиная улица
вдруг да сделает поворот,
и не знаю, с чем зарифмуется
и куда меня
поведет?!
Когда иду от тебя,
уже не ходят трамваи.
Давно
двери парадных позакрывали.
Улица – тише пустынного зала.
Нет голубей. Не стало базара.
Будка ненужного автомата…
Вроде мемориальных досок
вывески банка, военкомата…
Сторож нахохленный держит в коленях посох.
Мудрый философ,
не задающий вопросов.
Светом
меня озаряют витрины.
Как экспонаты древнего Рима,
галстуки,
промтовары,
печенья
и кукурузные хлопья,
и сахар,
и кофе —
вещи
забытого назначенья,
отдаленной дневной эпохи…
Прожитыми
недоуменными числами
смотрят афиши…
Долетает до слуха —
дворники чиркают метлами сухо.
Вот когда улицы
становятся чистыми!
Улица
приводит в утро.
С шумом прошел поливальщик,
будто
светлое небо он расстелил на асфальте…
Медленно пересекает дорогу кошка.
Светится чье-то окошко…
Что ж вы не спите? – Вы засыпайте!
И ты засыпай…
Рыбки
«…Знаешь,
может, тебе аквариум
к дню рождения подарить?..»
Я не спорил. Не отговаривал.
Я не знал,
что говорить.
«Пусть оранжевые рыбки
берегут семейную тишь.
Пусть разглядывают без улыбки,
как ты думаешь,
как сидишь,
как ты ищешь зубную щетку,
приготавливаясь ко сну,
как, поглаживая щеку, —
улыбаешься письму…
Чтоб, уставясь глазами навыкате
в глубину твоего жилья,
заведено жабрами двигали,
мягко водоросли шевеля.
Чтобы шлейфы разных фасонов,
всем показывая красоту,
колыхались плавно и сонно
в голубом подводном саду…
Я тебе подарю аквариум —
удивленья
настольный мир,
чтобы с рыбками ты разговаривал,
и любил бы их, и кормил.
Чтобы, им высыпая дафнии,
через многие года —
вспоминал бы
про что-то давнее,
про несбывшееся навсегда…»
…Рыбки радуются, играя.
Говори о них, говори…
Дорогая моя,
дорогая,
не дари мне их. Не дари…
Деревенская элегия
Всё кажется, что дверь не заперта,
за ней незримым полыханьем ветра
живет одушевленно темнота,
безумствует разгульно и всесветно…
И вдруг – погаснет свет. Ударит тьма
в лицо… Не одолеть ее разлива.
Размыла все соседние дома,
размыла стены, стол, тебя размыла.
Я растворяюсь. Я лечу. Тону.
Тьма первобытна и непроходима.
Ты где? Откликнись! Отзовись! Ау!
