и жизни – виною – перечу,
ну как не уверовать в рай или в ад,
в ту – брезжущую! – встречу?!
Душа, ужавшаяся в узелок,
немеет, но теплится втайне,
поскольку немыслимой встречи залог —
и жар, и озноб ожиданья!
Пускай – навеки ни звука, ни зги
и, как из забвенья, из гроба
не встать – но и вечность превозмоги!
Чем горше – тем истинней проба.
И стоит ли думать, что дело – труба,
что, прах, – во прахе и канем,
когда уже забирает труба
тем самым надмирным дыханьем?
Еще не пускает земная беда
гнетущею стужей колодца.
Но, Господи, как не ослепнуть, когда
внезапно она оборвется?!
Еще непонятно, в каком я краю,
но здесь я – некуда деться.
И запах ладоней твоих узнаю,
дух солнечно-сонного детства.
И наше мгновенье горит и горит —
в слезах! – не сгорая, пылая.
И сладостным отзвуком в нем говорит
боль, пережитая, былая.
По вере – свершается волшебство.
В быль складывается небылица.
И встреча (пускай за ней ничего
не следует!) длится и длится…
Забыть ничего невозможно. Ты уж прости.
Мне нашей памяти общей – не выкинуть и не снести.
В старой горчичнице вязну. В чашке – тону.
То, что двоим причиталось, —
вдруг одному!
Право же, большей пытки – и выдумать не могла.
Смотришь – и синькою неба, и мглою угла.
Видишь каждую мелочь. Слушаешь тишь.
Власть старшинства обретя (вишь!) —
за мною следишь.
Мол, если в доме и нет никого, ну так и что ж!
Тапками шаркать зачем?! – Спать не даешь!
Право, мелочь – средь прочих бед —
то, что в доме вырублен свет.
Я к себе прокрадусь, как вор.
И скорее – дверь на запор!
Спотыкаюсь, ключи оброня…
На свое наступаю пальто…
Но никто не слышит меня,
и не видит меня никто.
Лишь дыханием пустоты
дверь в гостиную растворена.
Только Тьма озирает…
И ты
этой Тьмою растворена…
Наши дачные прощания
Как в песне, как – на войну,
покой – моему непокою;
когда обернусь и взгляну,
увижу: ты машешь рукою!
Живет, не уходит из глаз,
о натиске лет не заботясь,
навеки и «здесь» и «сейчас» —
рождаемый памятью оттиск.
И ревностно чтя ритуал,
со мною идешь до калитки,
чтоб очень-то
не горевал,
печаль растворяешь в улыбке.
Чуть голову
наклоня,
дыханьем плечо мое грея,
навек провожаешь меня,
чтоб я возвращался скорее!
И мы – в целом свете – одни,
оттиснуты светом и тенью:
прощанье – прощенью сродни,
прощанье – сродни обретенью!
«Зачем уезжаешь всегда? —
Пускай на неделю! Пусть на день!
Не каркает разве беда?
Надсад непогоды не внятен?..»
Но – как заклинанье, обряд!
И с вечностью спорит какою! —
И стоит мне глянуть назад,
ты машешь и машешь рукою…
«Как долго вы живете, дорогие…»
Нет-нет, не свысока
ты на меня глядишь.
Твое крыло (рука!)
и защищает лишь!
Твое, твое крыло,
опять оно, опять
прикрыло, помогло
привстать, глаза поднять…
Прозрения озноб —
сверкнула ты дождем.
(Чего ж не пуля в лоб?)
Дождинкой награжден!
Дождь – пересмешник слез,
чтоб улыбнулась грусть.
Везет меня – мой воз,
всей нашей жизни груз.
Осталось одному
свой выполнять урок,
наверно, потому
мне и добавлен срок…
Сиренью у виска —
не зов, а вздох души
(нет-нет, не свысока!):
«Не надо! Не спеши!»
И впрямь… От сих – до сих,
жара ли, снеговей —
что время дней моих? —
миг
вечности твоей!
Если истины нет (в принципе) и незачем ее искать, то, значит, прав Невзоров: есть только «наши» и «не наши». И тогда существует только право сильного, право силы (а не сила права!) – в какие бы словеса оно ни облекалось. Между тем, народ верит, что «Бог не в силе, а в правде». Пусть эта сентенция дополняется другой: «Бог правду видит, да не скоро скажет».
Благочестивый ужас перед Богом – это своего рода восторг преклонения перед тем, что стоит над человеком, восторг смирения личности. Ее свобода – направлена в область чисто духовную, чему и служит разделение духа и плоти, свойственное всем религиям. То есть свобода воли распространяется на нравственное поведение, не затрагивая предопределенного земного бытия. Духовно ты всегда свободен. Свободен – принести себя в жертву, когда требования нравственности приходят в непримиримое столкновение с требованиями реальной жизни.
В экстремальных ситуациях как раз и обостряется оппозиция между интересами индивидуума и коллектива. Чтобы выжить, род, коллектив должен жертвовать индивидуумами, а индивидуумы должны быть подготовленными к этому. Система запретов, табу – в любом обществе – это своего рода строевая подготовка души, способ отработки механизмов дисциплины, а главное, самодисциплины, необходимой для совместных действий в жизни, что и инсценируется, проигрывается первоначально в соответствующих ритуалах.
Запрет – необходимый институт сообщества. Но запрет – будь-то поначалу внешний (закон), а потом – внутренний (совесть) ценен не сам по себе. Он лишь создает возможность – быть человеком, очерчивая «веер» его свободы. Эта свобода реализуется людьми. Она и делает человека – человеком. Однако уже свобода – направленная, ориентированная. И запрет дает ей вектор.
