Его левая рука покоилась на холке у Леона, а Вирта стояла за его креслом и двумя руками, чуть касаясь, массировала ему виски и лоб.
— Закрой глаза и думай о чем-нибудь мягком и спокойном. Хотя бы о моих сиськах.
— Очень успокаивающая мысль, особенно когда они у тебя вместо подголовника.
— Вот и положи голову спокойно на мягкое. Тебе, дорогой, в твоем нынешнем состоянии не стоит совершать резких движений. Леон сказал, что ты сегодня пять раз переходил в боевой режим. Притом без всякой на то необходимости.
— Так было надо. Я учился.
— Тяжело в ученье — легко в гробу. Ты этого хочешь?
— Не-а.
— Тогда молчи во всех смыслах: мысленно, устно и письменно. И постарайся расслабиться…
— А где удовольствие?
— Удовольствие будет потом.
Но едва Кирилл попробовал приподняться в кресле, как на него навалилась огромная усталость, словно сила земного притяжения незаметно увеличилась в два или даже в три раза. Пришлось вернуться в уютную невесомость изначальной позы и вновь упасть затылком Вирте на грудь.
— Сиди, не вставай, ты еще слишком слаб. Такие перегрузки даром не проходят. Лучше выпей и расслабляйся. Ты скоро восстановишься. И уже ни о чем не думай. Доверься мне и Леону. Твое утомление скоро пройдет.
— Завтра или сегодня?
— Когда ты захочешь проснуться. А теперь спи.
БОНИ И КЛАЙД
Воскресенье 29 июля
Кирилл проснулся, как обычно, по внутреннему будильнику, но на сей раз не в своей постели, с привычным сожалением прощаясь с уже забытым, но очень приятным сном, а в розовой спальне у Вирты с ощущением выздоравливающего после тяжелой болезни. Вроде того, когда врачебный консилиум полагает, что кризис заболевания миновал, впрочем, рецидив еще возможен, стало быть, пациенту следует поберечься, продолжать принимать лекарства и не пренебрегать предписанным ему строгим постельным режимом. Иначе ученые медики слагают с себя всякую ответственность за здоровье больного.
Доктор, вы разрешите больному из морга челюсть отвязать, а то ему дышать трудно? М-да, дал я вчера копоти. Все реально-виртуально, по тому же материальному месту и так же тяжко. Но все ж таки хорошо. Блин, что это было? Много чего…
От вчерашнего вечера в памяти Кирилла осталась лишь безуспешная попытка экстрасенсорного проникновения в город, вот-вот готовый взлететь на воздух после мегатонного ядерного взрыва. Потом какие-то обрывки воспоминаний: ванна, постель, Вирта, напрягшиеся розовые соски на фоне колышущегося молочно-белого занавеса и восхитительное ощущение освобождения от телесной оболочки, предоставленной в распоряжение любимой. Пусть делает с этим никчемным телом, что хочет. Чем она и не преминула воспользоваться. И как хорошо у нее это получилось! Ужасно жаль, что подробности не получается вспомнить. Не горюй! У немца этот, не последний самолет. Мы тоже увидим небо в алмазах. Только с силами соберусь.
— Вирта, нехорошо играть на слабостях сильного пола.
— А что еще остается делать сильной женщине с ослабевшим болезненным мужичком? Только готовить кофе своему повелителю. Лежи, мой болезный, еще немного, еще чуть-чуть, и я к вам поднимусь. Подождите меня там с Леоном пару минут.
Ну-ка, глянем сонным глазом он-лайн, кто у нас тут в розовой спальне? Ага, подсматривающий! Значит, пес Леон подкрался незаметно.
Леон разлегся на боку наполовину под кроватью и довольно сопел, полузакрыв глаза с чувством всеобъемлющего удовольствия, что с обожаемым хозяином все хорошо и лучше быть не может.
Вирта хлопочет на кухне, озабоченно посматривая на таймер духовки. Двинулась к холодильнику. На плите турка с закипающим кофе.
— Смотри, чтобы кофе не сбежал.
— От меня любимому мужчине никуда не сбежать, чего уж тут говорить о каком-то кофе!
— Кофе бегает быстрее, чем ты думаешь.
— Ой!
— Я же говорил. Проворонишь…
— Неправда, я почти успела.
Кофе ободряющий, общеукрепляющий. Если жив, пока еще. А там и гимнастика. Только вставать лениво. Вот мы и поваляемся не в боевом, а в постельном режиме, где все в розовом цвете. Без розовых очков, и ничего не кажется. Я же больной, и сиделка у меня такая хорошенькая и веселая.
Улыбающаяся Вирта сидит в розовом с белым кресле, в алом пеньюаре, в мягких розовых туфельках без каблуков. Белый ковер на полу и все вокруг розовое и белое. За исключением Леона и Вирты.
— Мама миа, когда это, мать моя, ты умудрилась так загореть? Никак здоровый крестьянский труд и ультрафиолет на свежем воздухе на тебя подействовали благотворно и эффективно? Поди пахала здесь без меня, рожь жала…
— В полном разгаре страда деревенская, долюшка женская и всякая гадость, наподобие роя насекомых, надо мной не увивались. Просто мне вчера солярий привезли, я в нем кое-что подправила и в себе самой тоже. Посмотри, как красиво получилось, не так ли?
Вирта гибко выпрямилась в кресле, плавным движением плеч освободилась от плотно-алого пеньюара и встала в полный рост перед Кириллом.
Ого, вот мы и увидели небо в алмазах!
