— Смотри, догадался, — спокойно ответил Никита. — Говорит, два раза уже их люди пробовали, да ничего не выходило… Видишь — только два! А ты сказал — восемь! Ежели от восьми вычесть два, то это выходит… — После шампанского он не сразу подсчитал. — Выходит, кажись, шесть. От шести три вычесть, что ты на «иную силу» отписал — будет… будет три. Три, да три, да два — как раз восемь выходит! Все сошлось! Стало быть, не две, а три силы против тебя ополчились, согласен с такой диспозицией?
— Похоже — по-твоему…
— Ладно, слушай дальше… Приказывает мне тебя на дуэли порешить — знает, что на шпагах я первый в полку… А сам векселя на одно имение из тех, что я Извольскому отписал, достает и сует их мне.
— Это на сколько ж денег? — снова вытаращил глаза Христофор.
— И не знаю даже, — пожал плечами князь, — тысяч, наверно, на сто. Вроде как половому за работу… Гляжу — сжигает их на свечи…
— Так векселей, стало быть, уже и нет? — снова встрял Двоехоров.
— Говорю ж тебе — сожжены.
— Да уверен ли ты, что векселя настоящие?
— Не приглядывался. А так — по всему похожи.
— Так и имение, выходит, снова твое…
— Ну, выходит, мое… А может, и не мое… Как считать… Просто зло тут меня такое разобрало!.. Даже если б он без этих векселей — все равно б не спустил, что шпагу мою против друга Карлуши нацеливает… Отчего-то полюбился ты мне, — прибавил он, обращаясь к барону, и продолжал: — А когда он еще эти векселя мне в оплату… Да будь он хоть вправду фельдмаршал! Нету таких фельдмаршалов, чтобы Рюриковича, чтобы князя Никиту Бурмасова в иуды произвести! А уж за деньги-то — и тем паче!..
Двоехоров спросил:
— Ну и ты — что?
— А что… Выплеснул вино в его бесстыжее лицо — и к вам. Пускай теперь за оскорбление меня вызывает, коли жизнь не дорога…
— Оно, конечно, хорошо, — одобрил Христофор. И добавил в задумчивости: — Однако ты говоришь — сто тысяч…
— Дались тебе эти сто тысяч! — в сердцах сказал князь. — Тем более что — не твои…
— Не мои, это точно, — согласился Двоехоров. — Ты, Никита, не серчай. Я это к тому, что ежели за голову друга нашего Карлуши целых ста тысяч не жаль, то очень уж им надобно его жизни лишить, а коли так — то и без тебя найдут охотников. На твои же, к слову сказать, деньги! Теперь-то, должно быть, понимаешь, что Извольский этот по ихнему распоряжению тебя обыграл?
— Да, пожалуй что, так… — вздохнул Бурмасов. — Получается, я по дурости своими деньгами Карлушиным убийцам помощь оказал… Что ж, мне в таком случае это и искупить… Теперь я тебя, Карлуша…
Договорить он не успел — за дверью раздался грохот упавшей посуды и еще чего-то тяжелого. Держась за шпаги, все трое мигом выскочили из кабинета.
На полу лежал лакей. Его высунутый язык был черен, как сажа. Рядом валялся поднос и осколки фарфоровой посуды. От разлившейся по полу ухи еще шел пар.
Фон Штраубе притронулся к его пульсу и заключил:
— Мертв… — Тут увидел, что перстень его наливается синевой. — Отравлен, — добавил он. — Должен был подать это нам. Все было отравлено.
Бурмасов не понял:
— Он что же, отхлебывал нашу уху?
— Нет, — сказал фон Штраубе, — его отравили пары. Он долго ждал за дверью и успел надышаться насмерть. Яд, видно, очень сильный, подальше отсюда, господа.
— Царствие ему Небесное… Ведь от верной смерти раб Божий нас уберег… — С этими словами Двоехоров, перекрестясь, отпрянул от мертвого, а Никита, наконец-таки все сообразив, прорычал:
— Это он!.. Всех нас хотел отравить!.. Ну всё, живым от меня не уйдет!
Со шпагой наголо Бурмасов ринулся в соседний кабинет. Двоехоров и фон Штраубе, также держась за шпаги, устремились вслед за ним.
В кабинете, однако, никого уже не было. И только, словно бы в издевательство над ними, бумажка с какой-то намалеванной на ней дьявольской рожицей лежала на неубранном столе. Изображенный бес ухмылялся и целился кого-то боднуть козлиными рогами.
— Все равно не уйдет! — проговорил Бурмасов. — Хоть у черта за рогами спрячется — а все равно теперь уж от меня далеко не уйдет!
Бурмасов и барон сидели вдвоем в комнате, снимаемой фон Штраубе. Двоехоров сразу после ресторации покинул их, поскольку вынужден был по долгу службы отправляться проверять караулы.
— Итак, охота на тебя идет знатная, — сказал Никита, уже протрезвевший от пережитых недавно волнений. — Теперь небезынтересно — кому и чем ты так насолил. Коль имеешь соображения — поделился бы.
— В том-то и дело, что почти не имею, — вздохнул фон Штраубе.
— Ну, «почти» — это не слово, — сказал князь. — Все, что знаешь, давай выкладывай, а уж там поразмыслим вместе — глядишь, и додумаемся до чего.
Фон Штраубе, не таясь, рассказал о своих неосторожных словах в карете по пути из дворца и о взгляде на сей предмет комтура Литты.
Дослушав его со всею внимательностью, Бурмасов заключил:
