Страх в голосе — скользнул змейкой. Вдруг — прикажет? Взглядом — куда угодно, только не в глаза дядюшки, а то увидит, всезнающий… Махнул рукой — чего там смотреть. И без того ясно, что вход закрыт. Может, и выход тоже.
Сна не было ни в одном глазу. Было — вязкое ощущение: начнется, начнется… И непонятно — что там начнется и что с этим делать. Ставить охрану вокруг Олимпа? Предупреждать Зевса? Убирать с Олимпа Геру, Афродиту и остальных женщин — чтобы и в них не попало? Что?!
…ждать, невидимка, что тебе еще остается. Как тогда, на Крите, в детстве. Только тогда ждал — когда ты… Теперь вот — когда тебя.
И как никогда велико искушение махнуть рукой на все, подмигнуть доставучему золоту трона, вернуться на Крит, место первой учебы. Сказать: что хотите, то и делайте. Я вот Аид-невидимка, так что не знаю — откуда вы тут хотите меня свергать. Хотите — сяду на задницу, да с холма съеду, а откуда тут еще свергаться можно — вот уж понятия не имею.
Только вот что-то подсказывает мне: можно уйти с Олимпа, нарядиться в рубище и оставить трон. Можно — укрыться в пещере на Крите, на Лесбосе, на краю земли. И все равно владычество потащится за тобой, неумолимое и неотступное. Пока тебя не победят.
И тогда все закончится.
Во дворце вон — уже тихо, хотя Олимп ведь всегда полон света и радушия. А тут и нимфы затаились по каким-то углам. И стража затихла. Вообще никто голоса не поднимает, будто сговорились все: запрятаться и подождать. Что-то сделает Владыка? Куда пойдет в предрассветной тьме?
На острый уступ, куда ведет дверца из тронного зала. Нависающий над пустотой уступ, так что стоишь на краю, а вокруг — с трех сторон бездна, и идти некуда. Самое время встать, вглядеться сперва вниз… сколько там падать с Олимпа? Потом устремить взор вдаль. И стоять, полной грудью вдыхая ночной воздух, вглядываясь в серое небо — где твое покрывало, Нюкта? Пытаясь расслышать — вдруг что-то подскажет та, которая за плечами, вдруг окликнет бабуля-Хтония, вдруг будет хоть какой-то знак, который разорвет бессильное ожидание над пропастью…
Стоять. Дышать. Слушать.
Пока в тебя не врежется невесть откуда взявшаяся белая молния.
Не отбросит тебя от края, завоняв при этом окрестности маковым раствором.
И не выдохнет сдавленно тебе в ухо:
— Началось, Кронид… Началось.
Со стороны казалось — Гипнос, сын Нюкты, был отчаянно пьян. Всхлипывал, заикался, стучал зубами. В мой гиматий вцепился намертво — даже когда я его уже сдвинул с себя. Нес околесицу о Гекате, своей чаше и своем брате и дико хихикал.
Волосы у бога сна были растрепаны, крылья испачканы черной дрянью, щеки исцарапаны, глаза — безумны.
— Говори, — шепнул я. Тряхнул как следует, повторил: — Говори же!
И добился только того, что белокрылый икнул, прошептал: «Там… ждут тебя…» — и обмяк. Тут только я заметил, что хитон и крылья бога сна намокли от ихора. Пришлось волочить через тронный зал — самому, перекинув руку Гипноса через плечо и путаясь в крыльях. Хорошо еще — в коридоре тут же откуда-то взялась Гестия. Небось, караулила меня — не приму ли решение?
— Он весь изранен! — прошептала испуганно. Потом принялась помогать: дотащить до ближайшей спальни, промыть раны, омыть ихором и амброзией, где-то еще целебная мазь от Пэона была, для Ареса составлял, Арес ведь вечно после стычек с Афиной… то есть, ой.
Белокрылый приходил в себя медленно. Только вот смотрел через ресницы мутно, будто засыпая: ну, ясно же, бог сна.
А может, там и не сон. Вон, Гестия раны промокает на плечах и груди у близнеца смерти. Глубокие, явно когтями. Шепчет, прижимая к ранам ткань: «Кто такое мог…»
— Керы, — выдавил вдруг бог сна. Губами зашевелил — в мучительной попытке вспомнить. — Керы… сестренки. Они закрыли… путь наверх. Геката сказала — лети… я рванул… а они, значит…
Поморгал немного и заключил под нос торжественно:
— Сволочи.
— А что с Танатом? — тихонько спросила Гестия. Покосилась при этом на меня: не разгневается брат-Владыка? Не разгневается.
Такие вопросы целебнее любого нектара: вон, белокрылый глаза не просто раскрыл, но и вылупил. Хлоп-хлоп.
— С Чернокрылом?! То есть, ну, а что с ним может… В темнице. В цепях… — чутко поймал испуганный вздох Гестии и добавил, силясь изобразить улыбочку: — Этот-то еще лучше всех, в общем. Вот остальные…
Я кивнул сестре на дверь — и она не посмела спорить. Оставила нас с белокрылым наедине.
Мой приказ говорить он понял без слов.
— Началось еще вечером. С пира у Посейдона: пир был… как обычно пир. Потом явился братишка-Мом, о чем-то с Посейдоном побеседовал. Тот как грохнет: «Ах так!» — и прямо из дворца выскочил, наверное, туда, где колесница… Еще кого-то с собой прихватил из своей свиты — вот уж не знаю, кого. Ну, а нам только и осталось гадать — куда это он понесся. Сплетни, сам понимаешь… пиры.
Понимаю. Особенно про пиры. Хмель из бога сна выветрился не окончательно — физиономия серая, а винные нотки так и просачиваются сквозь аромат нектара.
