У приезжающих сюда многочисленных европейских туристов – почти у всех! – блудливые глаза. Так заостряются черты у тайно рассматривающих в книжных лавках цветные иллюстрации к Кама Сутре. В Кхаджурахо этих «любителей прекрасного» окружают сонмы крохотных оборванных ребятишек, торгующих порнографическими открытками; они хорошо изучили вкусы этих бледнолицых седовласых гостей и, как умелые картежники, разворачивают перед ними гармошки непотребных изображений.
Как и их «братья» в Помпеях, они очень удивляются, не увидев в ответ нездорового интереса.
Скульптуры храмовых комплексов Кхаджурахо известны далеко за пределами Индии как вырезанная в камне энциклопедия сексуальных излишеств.
И это несправедливо.
Конечно, на пустом месте такая известность не возникает. При желании можно найти среди тысяч изваяний все виды совокуплений, оральные и анальные, с немыслимыми закидонами, в невероятных позах – вплоть до акта с лошадью на глазах у перепуганных женщин.
Но, во-первых, перед проходящими вдоль храмов развертывается целая Планета Любви, где не меньшее место занимают возвышенные и трогательные чувства, нежность, верность, целомудренность прикосновения, чистая красота.
И не случайна подмеченная едва ли не всеми путешественниками, трогательная картина – юные пары! внимательно рассматривающие (вдвоем!) эту гигантскую каменную книгу – именно наш учебник жизни, а не похабные комиксы, выскочившие из древности на радость викторианским джентльменам.
А, во-вторых (и это главное!), в украшающих внешний облик храмов скульптурах любовь – земная, плотская или возвышенная – соседствует со сценами битв, труда, с ремеслами, искусством, просто бытом, т. е. перед нами всё многообразие жизни.
Отметим еще раз – весь этот многоликий мир развернут на стенах храмов! На внешних стенах. Снаружи.
Зачем человек идет во храм? Трудно предположить, что для созерцания изощренных и анормальных совокуплений. Человек идет к Богу. На пути он проходит мимо запечатленного в камне мира его праотцев, яркого и многообразного, тождественного по сути его собственному – и, наконец, входит внутрь храма. И там…
Там его ждет совершенно иная Вселенная – космически черная, аскетически пустая, утягивающая куда-то ввысь. Никаких украшения, никаких изображений. Мир изображений остался снаружи.
Так видят Кхаджурахо местные жители – включая неопытных влюбленных и сопливых мальчишек, угождающих понаехавшим сладострастникам, ничего не понимающим в индийской культуре. Ате, захлебываясь, разносят по миру фарисейские рассказы об «аморальности индуизма».
Кхаджурахо включен в официальный туристический маршрут Индии под номером 2. Первый – это «золотой треугольник» – Дели, Джайпур, Агро, короткий, но впечатляющий. Большинство приезжающих пользуется им. Номер 2 включает Дели, Аллахабад, Бенарес, Калькутту и Кхаджурахо. Самолет летит по эллипсу, делая остановку во всех этих пунктах.
Так попала туда и наша делегация, уже знакомая читателям по предыдущим главам, делегация археологов и востоковедов.
Мы оказались в Кхаджурахо в канун одного из главных праздников индуизма «Шива-ратри», свадебная ночь Шивы. К чести седовласых академиков эротического перевозбуждения в нашей группе не наблюдалось.
Посещение комплекса было запланировано на послеобеденное время, а с утра нам вытащили на лужайку отеля белые пластмассовые стулья и мы уселись в круг под горячим февральским солнцем. Как-то само получилось, что мы с Борисом Борисовичем Пиотровским стали читать стихи. Читали по очереди – причем знакомые нам обоим стихи поэтов одного и того же круга. Борис Борисович увлекся, помолодел, его знаменитое заиканье исчезло без следа.
Я старался «держать удар» и довольно долго мы шли на равных. И вдруг…
Несомненно – Серебряный Век; бесспорно – рука Мастера; но я никогда не слышал и не читал этих строк.
Б. Б. понял, что я в недоумении и стал читать только этого, неизвестного мне поэта:
– «Я молился бы лику заката…»
– «Я потомок лапландского князя…»
Пристыженный, я молчал. Сидевшие вокруг академики и членкоры не приходили на помощь.
Пиотровский улыбнулся и пожалел меня – «Это Клюев», – сказал он.
До того памятного дня я знал из Клюева только две строки:
Их часто повторял мой отец, не называя, однако, автора. Больше я не знал ничего, если не считать изысканно-озорного северянинского – «И целовал мне руки Клюев и падал Фофанов к ногам!».
Борис Борисович читал без устали. Целый мир (цельный мир) открывался перед нами. В конце зазвенели нотки, более созвучные нашему горячему дню и шумевшей неподалеку праздничной ярмарке:
