Им встретилась пустая деревня. На порогах домов еще тлели сожженные трупы белых женщин – жен офицеров местного гарнизона, обезображенные тела которых были разбросаны по всей деревне. Алели от крови когда-то позолоченные пуговицы. Их хладнокровно убили ножом в горло. Пистолеты так и остались в кобуре, а магазины ружей были полны патронами. На буро-красной тропической земле были раскиданы сапоги, шляпки, дамские сумочки и даже эфес от именной шпаги. А всего лишь в каких-то пятистах метрах отсюда цивилизованными европейцами была воссоздана римская Аппиева дорога: по обеим ее сторонам деревьями стояли виселицы. Как буйки, барахтались на сгнивших, но все еще крепких веревках тела мусульман и индусов – таких разных, но теперь одинаково бесправных перед тисками толстого каната. Ветер раскачивал трупы, как осенние листочки.
Одна деревня оборонялась особенно долго и упорно. Йоркширскому полку удалось взять ее, только перерезав гарнизону все пути снабжения и задействовав дополнительную артиллерию.
Навстречу англичанам гордо вышел пожилой индус. На вид ему было около 60 лет. В больших серых глазах светилась усталость и ледяная решимость продолжать безнадежное сопротивление. Все, что было в его силах, он сделал. Оставалось только попасть в плен или закончить жизнь благородным самоубийством. Седая обгорелая щетина и твердый взгляд произвели на британцев должное впечатление. Выстроившись в шеренгу, солдаты и их командиры отдавали честь побежденному противнику. Можно было не сомневаться: он станет почетным пленником.
Рядом стоял молодой парс лет 25-26. Он был небольшого роста, довольно красивым, но сгорбленным и щуплым. Парс предпочитал вести уединенный образ жизни, всецело отдавался службе в армии, а после взятия Дели, движимый жаждой подвигов и освобождения родины, под которой он, кстати подразумевал не свой родной край, а всю порабощенную Индию, присоединился к повстанцам.
В его жизни никогда не было ни любви, ни даже мимолетной увлеченности, чем он очень тяготился и на что всегда жаловался своим боевым товарищам. В окопах только о женщинах и говорят. И вдруг он встретил ее – Деви Чинту. В жизни бойца появился еще один фронт. И крепость эта была даже неприступнее, чем английские форты Бенареса и Бомбея. Любила ли она его? Не знаю, да это и не важно, потому как отец девушки – тот самый раджа, сдавшийся Йоркширскому полку, дал свое согласие на этот брак.
В те времена чувства женщины, особенно такой красивой, мало что значили. Она была ходовым товаром для расчетливых отцов и лагуной удовольствия для немногих счастливчиков. А может и многих… Это зависело от характера девушки.
Но только не в этом случае. Потому что Деви Чинту, прятавшуюся по приказу отца в густых лесных зарослях, заметил капитан Йоркширского полка Ричард Уигэн:
– «Сэр, а с ней что делать? Пристрелить или отдать солдатам, а? Они уж давно не доенные!» – горланил пропитанный элем голос лейтенанта Ширингэма.
– «Что делать? Вам – для начала проспаться. А ее и пальцем тронуть не смейте!» – капитан взял подчиненного за шиворот и на несколько сантиметров оторвал его от земли.
Ширингэм уныло побрел к своей палатке. Его кадык уродливо выпирал из горла, алчно поглощавшего последние капли целебного напитка. Испуганная синичка, девушка сидела, обняв колени и отчаянно стараясь вжаться в землю.
Деви Чинта обладала мифической красотой. Она как будто только что сошла со страниц «Рамаяны». Ее рост не превышал 160. Умеренный бронзовый загар. Подобная смуглость действует на мужчин безотказно. Только похоть и привкус удовольствия ураганом носился в голове Ричарда. Деви Чинта была средоточием всех его потаенных желаний. Он хотел говорить с ней о высоком, грубо гладя ее беззащитные ножки и, обволакивая ее львиным охватом, впиться ей в талию, как коршун в голубку, и получать бессовестное удовлетворение. И Деви Чинта не посмеет его остановить, ведь она всю жизнь мечтала оказаться маленьким попугайчиком в клетке, всецело отданным во власть пышному ширококрылому орлану. Зеленые глаза, отрешенно смотрящие вдаль, были подобны полуденному течению мутного Ганга: они ослепляли, но не настолько, чтобы отвернуться. Густые черные волосы, которым позавидовал бы и вороногривый буцефал, нежно и маняще опускались до плеч, неумело прикрывая озорную наготу последних. Ее зубы были ровными, как зерна в початке снежной кукурузы. Создавалось впечатление, что их искусственно выправляли, но современная стоматология в Британской Индии, видимо, на тот момент не была еще известна. Нос Деви Чинты был с небольшой горбинкой и слегка приплюснутый, но и этот единственный изъян спелого тела придавал ее обаянию дикой лани особую пикантность, делал ее красоту истинно человеческой, а не божественной. Спелым налитым грудям уже было тесно в девичьем наряде. Упругие плоды уже созрели и томно ожидали своего собирателя. Ее тонкие лоснящиеся ножки на вкус были слаще нектарина и сахарной пудры. А в изяществе и запахе они могли посоперничать разве что с талией.
