Пока Жан выпутывался, сражаясь с таинственным мотором, ключом, кнопками, сложной, но блестящей панелью управления, она разглядывала свою собственную руку на нейтральном фоне подушек заднего сиденья, набитых, как было принято в те давние времена, волосом.
Ей пришло в голову, что эту руку — телесного цвета на чуть более густом фоне — невозможно нарисовать, не прибегнув к какой-то уловке. Обвести черным, затемнить контур этой обнаженной руки значило в некотором роде — солгать. В сущности, пока она остается вот так неподвижной, ее кисть, ее рука всего лишь более светлые пятна на цветном фоне, на фоне мира, которому полностью принадлежат и ее кисть, и ее рука.
Давно уже привыкнув к этому тайному внутреннему монологу, обращавшему все, что привлекало к себе ее активное внимание; в чудесное зрелище, она осознала в какое-то головокружительное мгновение, что растворена в этой красочной совокупности, где само ее присутствие было мгновением. Только и всего.
Девочка поняла, что вся, с головы до ног, — часть этого зрелища. Для прохожего, идущего мимо и бросающего взгляд на неподвижную машину, она сама — не более чем светлое пятно, разумеется, своеобразное, но слитое с бесконечным и многокрасочным миром, в который вписано ее существование.
Ей захотелось куда-то отступить, спрятаться. Быть далеко, не здесь. Подняться, например, выше этажом, как подымаются в лифте универсального магазина. Ощутить эту мгновенную дурноту.
Но нет. Мир был замкнут. Не было никакого выхода — она могла находиться только здесь. Хочешь не хочешь, оставаться частью этой замкнутой совокупности, которую не разомкнешь, из которой не выйдешь, не убежишь.
Жить — здесь и в далеком, возможно, будущем, — здесь умереть. В замкнутом круге.
И быть здесь видимой и невидимой одновременно.
Ибо не в ее власти ускользнуть от взглядов: девочка обнаружила, что помимо своей воли открыта им — познаваема. Узнаваема по признакам, которые ее обозначают и в то же время от нее ускользают: они ее обозначали, обозначая ее определенным именем; они были ей не подвластны, потому что были не ею выбраны.
Невидима: потому что, хотя этот уже очень старый взгляд внешнего мира и мог объять все, что обозримо, никто, кроме нее самой, ничего в ней не постигал.
За несколько минут, а то и за несколько секунд, ребенок вдруг ощутил, что сильно постарел (или повзрослел?).
Наивность была утеряна.
Жан вспомнил, что именно должен он сделать. Машина стронулась.
Но в ней была уже не та пассажирка, которая села в машину. Возможно, окончилось детство.
Отныне дочь Жана знала, что одновременно и противоречиво принадлежит двум мирам, что тут уж ничего не поделаешь и что вдобавок любит она и тот и другой.
Боль от этой мысли пронзила ее мгновенно и долго не уходила, девочка переносила ее, как переносят дети, — молча.
Многое удивило Жермену в то первое ее пребывание на улице Франклина, и в последующие годы она не раз станет рассказывать о своем удивлении.
Племя давно уже не собиралось все вместе: вернувшись в родную колыбель, каждый с радостью проникался вновь семейным духом. Им было уютно. Каждый из них с радостью узнавал в другом прежнего и с изумлением обнаруживал, насколько тот обогащен, развит пережитым. Общие восторженные воспоминанья ежеминутно обостряли счастливое сознание, что они снова вместе. Дни проходили в веселье.
И именно это веселье с его привычным колоритом поразило в первую очередь вновь прибывшую, как и необыкновенная взаимная учтивость членов племени. Учтивость и предупредительность: если за столом чего-то не хватало, пять человек вскакивало одновременно с возгласом: «Не беспокойся, моя милая Шарлотта! Не беспокойся, мой милый Жан!» Каждый спешил услужить всем остальным. В результате начиналась суета, толкотня в дверях кухни, всеобщий кавардак. Чей-то голос кричал: «Я не нахожу соли: кто ее убирал?» Три голоса отвечали: «Я!» И указывали на три разных места.
Если вырабатывалась программа прогулки, каждый боялся, как бы остальные не принесли себя ему в жертву. Только и слышалось: «Нет, нет, я уверен, что Эмиль предпочел бы пойти в город, а не в Блоссак. Правда ведь, мой милый Эмиль?»
Эмиль протестовал: «Уверяю тебя, моя милая Шарлотта, я, напротив, очень рад, что мы отправимся сегодня в Блоссак. Я уже говорил Элен: правда ведь, милая Элен? Но если кому-нибудь больше по вкусу прогулка в город, я тоже пойду, с превеликим удовольствием». «Ах, — восклицала Шарлотта, — вот видишь, ты предпочел бы пойти в город! Так пойдем же туда!»
