Невеста вальсировала на навощенном паркете в благодарных объятиях всех молодых офицеров. Эмиль, не помня себя от счастья, любовался ею, сидя на стуле, так как танцевать не умел и чувствовал себя совершенно обессиленным от чрезмерного волнения.
Несколько месяцев спустя предстояло родиться девочке, которую нарекли именем Клер[4], хотя она была так же смугла, как Мими. Эмиль, навсегда превратившийся в Жоржа — жена переименовала его под предлогом, что имя, данное ему при рождении, чересчур уж уродливо, — безропотно позволил отвезти себя на улицу Франклина, где должен был официально представить жену и дочь. Он ничуть не тревожился, поскольку с момента женитьбы вообще не был способен испытывать какое-либо чувство, кроме блаженства. Он ничего не видел, кроме Мими, интересовался только ею, слушал только ее, приходя в восторг от ее ребячеств, очарованный ее капризами и счастливый даже сценами, которые она ему закатывала, выведенная из себя его предупредительностью и обожанием.
Маргерит и Мими, едва соприкоснувшись, тотчас вступили в борьбу. Однако тонкая ирония и продуманные колкости свекрови ничуть не задевали Мими, нечувствительную к чересчур уж рафинированному яду. Что до Эмиля-Жоржа, то он словно оглох и улыбался с утра до вечера. Только Элен и Рене исподтишка посмеивались в этой атмосфере всеобщего недоразумения.
Жан и Жермена переехали из своей парижской квартирки в другую, более комфортабельную и более просторную. Было договорено, что Маргерит покинет Пуатье и обоснуется в прежнем жилище сына.
Эта трансплантация была делом непростым. Тайное прощанье Маргерит с улицей Франклина было прощанием с самыми прекрасными днями молодости, со сплоченной семьей, с воспоминаньями о еще живом Франке. Отъезд был для нее поистине погружением в сумрачный тоннель старости, в вынужденное безделье пенсионерки, не знающей, куда себя деть. Ей оставалась одна надежда — обучать последнюю воспитанницу. Той предстояло воспользоваться всем ее опытом, плодами долгих трудов, одушевлявшихся неуемным энтузиазмом подлинного призвания, вся будничность воплощения которого на практике никогда не утомляла, никогда не разочаровывала учительницу. Дочери Жана, своей внучке, плоти от своей плоти, ей предстояло передать самую суть своей жизни.
Увидев мать в первый раз в Париже, Жан заметил, какая она маленькая. Старая дама боялась всего. Боялась машин. Боялась спуститься под землю, чтобы сесть в метро. Боялась заблудиться. Боялась незнакомцев, задевавших ее, проходя мимо, точно какую-то вещь, совершенно равнодушно. В своей черной шляпке, слегка сбившейся набекрень, с каплями пота, выступавшими от страха у нее на лбу, с растерянностью в глазах Маргерит, попавшая в изгнанье, выглядела свергнутой королевой.
Маленькая квартирка пришлась ей по вкусу: «Здесь можно отгородиться», — сказала она, прикрывая плотнее жалюзи, чтобы ее не видели соседи, жившие напротив. И прежде чем снять шляпку, заперла на ключ дверь, которая вела на лестничную площадку.
Шарлотта приезжала повидаться с матерью раз или два в неделю, по воскресеньям и нередко по четвергам. К Маргерит, окруженной тремя детьми (Жан и Жермена показывались довольно редко), к которым иногда присоединялась еще и внучка, вернулась прежняя любовь к семейным сборищам. Часто раздавался смех, голоса повышались, никто никого не слышал. Опять все толкались, разом устремляясь в кухню. Казалось, воскресало прошлое.
И, однако, в глубине души, Маргерит соизмеряла всю длину пути, пройденного с поры ее невинного детства в Индийской Красавице. Ей случалось с некоторым изумлением, и в то же время с безмерной гордостью глядеть на своих взрослых детей, настолько изменившихся, настолько непредсказуемых несмотря на то, что она так долго бдила над ними. Нередко героем торжества становился Эмиль — вернувшийся издалека, загоревший под африканским солнцем, счастливый, улыбающийся, нагруженный экзотическими подарками, он держался очень прямо в своем мундире капитана медицинской службы. Шарлотта похудела. Подражая Жермене, она коротко остригла свои пышные волосы. Она носила креп-жоржетовые платья цвета морской волны или шампанского, светлые чулки телесных оттенков и туфли с перекладиной из светло-коричневого шевро. У нее были браслеты с эмалью, она вынимала из своей сумочки пудреницу, в тон им, и пудрилась охряно-песочной пудрой. На груди у нее висело длинное ожерелье из слоновой кости, тяжелое и гладко отполированное, подарок Эмиля.
С некоторого времени она часто краснела. Стала странно рассеянной. Ее красивые глаза блестели больше обычного.
У нее была тайна.
Ей представили Эдуара Греве.
Все произошло самым романтическим образом. Это была цепь магических событий, словно бы связанных между собой каким-то волшебством.
