О холоде, царившем снаружи, быстро позабыли. Так же как и о смрадном запахе рагу, поскольку, окунувшись в него, каждый сам им пропитался. Всех мучила жажда. Вино, не тонкое, но крепкое, бодрило. Послышались язвительные замечания. Посмеялись над дядей, обратившимся в католичество и прославившимся своим запоздалым ханжеством, паломничествами и участием в религиозных процессиях. Специалистка по антильским танцам бросала огненные взгляды своей ненавистной свекрови. Но все довольно беззлобно. В этом собрании, державшемся на ниточке, никто не был настроен чересчур свирепо. Среди самых юных пробуждались взаимные симпатии, завязывались свои разговоры. Вынимались адресные книжки и самописки. Обменивались телефонами. Назначали свиданья. Короче, прощали друг другу кровное родство. Ни Шарлотта, ни Маргерит не отнеслись бы неодобрительно к этим свиданьям и этим планам.
По выходе семейство было едва ли не удивлено тем, что оказалось в этом окраинном районе, непривычном для всех. Небо по-прежнему набухало снегом, начинала спускаться первая ночь погребенной Шарлотты.
После жары и гула этого долгого обеда самые старые вдруг почувствовали, что очень устали, а самые юные, что их терпение истощилось. Расстались без особых колебаний.
Некоторым пришло в голову, что ближайшая совместная трапеза детей Маргерит состоится, вероятно, по случаю очередных похорон. Они задумались — безрезультатно и мимолетно — о том, кому же из них выпадет на ней отсутствовать.
Уже давно меня мучил один простой вопрос — я ничего, или почти ничего, не знала об отце Франка, Шарлотты, Жана, Эмиля, Элен и Рене. Имя у него было то же, что и у моего отца, — я как-то наткнулась на книгу, полученную им в награду, когда он был школьником, — книгу великолепную и оказавшуюся мне очень полезной. Это был однотомник Расина, включавший и его переписку, малоизвестную и представляющую большой интерес. На форзаце я увидела лиловую подпись моего одиннадцатилетнего деда. Тощие сведения. В старом семейном альбоме его фотографии вовсе не попадались. Он умер. Но когда? И как он жил?
Никто и никогда не вспоминал его. Дети Маргерит были так привязаны к своему детству и своей матери — какая же серьезная причина заставляла их хранить молчание об этом несчастном?
Я задавалась вопросом, каким же характером должен был обладать этот человек, осмелившийся заключить в свои объятия и усмирить неистовую Маргерит. Зная ее строгость и в то же время необузданность, мне случалось, думая о ней, представлять ее себе страстно влюбленной, почти обезумевшей от любви. Ее дикий пуританизм заставлял меня воображать чувство устрашающей силы, уходящее корнями в неисповедимые глубины.
Действительно, никак невозможно было себе представить Маргерит покорно принявшей узы заурядного супружества и уныло влачащей долгие годы брака, превратившегося в привычку. Мужчина, от которого она родила шестерых детей, не мог не быть обожаем. Даже само ее молчание, молчание нерушимое, свидетельствовало, как мне казалось, о какой-то внутренней силе воспоминаний, жестоко удерживаемых в себе. Какая драма, какая тайна или какая глубочайшая несовместимость лежала в основе этого отречения матери и детей?
Потому что никто и никогда не пожелал ответить на мои осторожные вопросы. У бабушки я бы даже не осмелилась спросить. Но мой отец, моя тетка и дяди с откровенной досадой на лице встречали мои робкие проявления любопытства. «О нем нечего сказать», — ответил мне отец. Это был явный отказ.
Натолкнулась я и еще на одну подпись таинственного деда, на этот раз тридцатилетнего. Он приобрел дом и участок неподалеку от Индийской Красавицы, — мне в руки попалась купчая.
Как-то отец, вспоминая о радостях своего детства, обмолвился, между прочим, что иногда отец разрешал ему править лошадью, и он очень гордился тем, что везет всю семью, сидевшую в повозке.
Что стало с повозкой? И что стало с лошадью? И с домом? И с полем? И с этим лесом Лузи, к которому, казалось, были так привязаны все дети? «Продали», — скупо (но сурово) сказал отец.
Я не могла поверить, что Маргерит, самая бескорыстная из женщин, злопамятно отвергла деда за то, что тот неумело хозяйничал или дурно распорядился своим небольшим состоянием. Она исповедовала крайнее презрение к такого рода вещам, никогда не завидовала чужому богатству и не испытывала даже потребности в самом элементарном комфорте.
Не без колебаний я отказалась от попыток что-либо понять. Может, и лучше было не знать тайны Маргерит. Бросил ли ее непостоянный супруг? Это великое и заурядное унижение так не вязалось с ее образом, что мне совершенно не удавалось представить себе эту победительную женщину покинутой женой.
Разгадка пришла, когда я меньше всего ее ожидала.
