Утро началось с кровавого рассвета — предвестника хорошей погоды — и с зелени впереди прямо по курсу. Кишлак Майдан! Там нас уже ждали. От кундузского хана прибыли встречающие, сам смотрящий за Мазар-и-Шарифом — бек Абдул Хош-Диль-хан. Для нас приготовили палатки, чтобы мы могли отдохнуть. Квадратные, с коническим верхом, они состояли как бы из двух частей, расстояние между внутренней стеной и внешней составляло полтора аршина. Конус опирался на столб, стены растягивали веревки, полы покрыты коврами, а к лагерю подведен небольшой наскоро вырытый арык. Бек явно старался нам угодить, но в его глазах читалась тревога:
— В городе неспокойно. Кто-то распускает слухи о прибытии кафиров. Нужно соблюдать крайнюю осторожность, в случае осложнений я попытаюсь вас защитить, — предупредил он меня.
Опасность! Полагаться на его охрану? Я скептически посмотрел на ружья сарбазов-кундузцев. Давно нечищеные, с разболтанными кремневыми замками, с прикладами в виде круглой палки или рогульки, как у «Шмайссера», только в примитивном исполнении из коряги — из них вообще можно стрелять?
Бек больше полагался на хитрость. Наверное, с целью ввести горожан в заблуждение, он повел кавалькаду в обход города по сжатым полям, и мы попали в Мазар-и-Шариф со стороны древнего Балха. Нас разместили в небольшом форте в черте города, если таковым можно назвать большой кишлак с круглыми мазанками туркменов и плоскими глинобитные строениями узбеков, составлявших большинство населения. Тем не менее, Мазар-и-Шариф считался очень важным городом в мусульманском мире. Здесь была обнаружена якобы могила четвертого праведного пророка Али, и множество паломников прибывали сюда, чтобы поклониться святому.
Сразу по прибытии я в сопровождении Мусы, Ступина и нескольких урус-сардаров пошел совершать намаз в самую крупную местную мечеть. Благо за последние месяцы насмотрелся на молитву мусульман и представлял себе всю процедуру. Это было частью нашей маскировки, частью легенды посольства, которая должна была быть безупречной. Мой арабский, конечно, не был идеален, но его было достаточно, чтобы создать видимость набожности и искренности, которая могла обмануть афганцев. Мой внутренний, рациональный ум полковника из будущего иронично улыбался над этим фарсом, но я знал, что в этих землях вера значила больше, чем любые слова и документы. Нас могли объявить урусами, но это не являлось проблемой. Куда больший грех в глазах местных — это оказаться неверным. Знаешь «Аллаху алим» и «Аллаху акбар»? Ты свой. Так что немного обмана нам не избежать.
Я рассчитывал, закупившись продовольствием и вьючными лошадьми, убраться отсюда на следующий день, но непредвиденное событие разрушило мои планы — в отряде началась лихорадка. Когда вернулся в отведенное нам укрепление, меня встретил обеспокоенный Рерберг.
— Уже больше десятка человек жалуются на сильный жар. Я плохо понимаю, как люди выдержат конную поездку, а еще боюсь, что это только начало. Миазмы амударьинских болот нас доконали.
Не вступая в дискуссию с этим носителем медицинских заблуждений галантного века, отправился проверить больных, незаметно скрещивая пальцы. Мне оставалось лишь молиться всем богам, что мы не столкнулись с малярией. Если людей покусали малярийные комары, то к нам придет в гости северный пушистый зверек — экспедиция будет сорвана, не успев толком начаться.
«Слишком мало прошло времени с момента нашего пребывания в болотах, — успокаивал я себя, мучительно вспоминая медицинские методички спецназа. — Так быстро симптомы проявиться не могли».
Осмотр «доктора» Черехова показал, что мы имеем дело предположительно с гриппом.
— Больных отделить от здоровых. Давать обильное питье. Пусть Муса раздобудет куриц, нужно сварить на медленном огне хороший бульон, и им поить заболевших, — раздавал я указания урядникам. — Девок к больным не пускать. Никого не пускать!
— Марьяна уже хлопочет, — испуганно объяснился Зачетов.
Я закатил глаза к потолку: кто бы сомневался!
— Караулы усиленные держите на стенах и у ворот. Неспокойно мне.
Пришло время ночной молитвы иша, и город заворочался, как старый медведь, поднятый во время зимней спячки. Он не бросился сразу на предполагаемого обидчика, но рев в виде то грозного гула, то пронзительных криков охватил наш форт с трех сторон, постепенно приближаясь. Что происходило, было совершенно непонятно. Ночную темень временами разрывали огни факелов или вспышки далеких пожаров. Бухарцы из нашего конвоя внезапно будто растворились, и мне стало понятно, что дело худо. Не сработала наша «маскировка»? Или быть может, в Мазар-и-Шариф вспыхнул мятеж? Его жители отличались, как мне поведал Хош-Диль-хан, отличались буйным и своенравный характером. Но я также не исключал, что где-то завелся режиссер, управляющий толпой, подбивая ее напасть на нас. Фанатичных улемов в священном городе хватало с избытком, порядком тут и не пахло, власть кундузского хана было номинальной, а межплеменные тёрки — вообще классическое явление в многонациональном Афганистане.
