Когда к этому и многим другим подобным замечаниям, где Диккинсон хочет, чтобы его ВЭС осуществлял патерналистское регулирование[155], мы добавим, что необходимо будет еще координировать отечественное производство в соответствии с общим планом по экспорту и импорту[156], поскольку свобода внешней торговли несовместима с принципами коллективизма[157], становится очевидно, что не останется ровно никакой экономической деятельности, не управляемой более или менее прямо решениями властей. Фактически Диккинсон ясно представляет ситуацию, когда в лице определенного планирующего органа государство берет на себя ответственность относительно экономической деятельности в целом, и даже добавляет, что это разрушает поддерживаемую в капиталистическом обществе иллюзию что распределением продукта управляют такие же безличные и неумолимые силы, как те, что управляют погодой[158]. Это может означать только одно — что вместе с другими сторонниками планирования он сам думает, что в его системе производство будет в основном управляться сознательными решениями властей. Все же, несмотря на столь широкое поле для произвольных решений властей в его системе, он уверен (как и Ланге), что она не выродится в авторитарный деспотизм.
Диккинсон лишь мимоходом упоминает аргумент критиков, что даже если бы сторонник социалистического планирования захотел обеспечить свободу, он не смог бы достичь этого, оставаясь сторонником планирования, причем ответ Диккинсона заставляет усомниться, понял ли он вполне, на каких соображениях этот аргумент основан. Его ответ сводится просто к тому, что план всегда можно изменить[159]. Но речь идет о другом. Трудность в том, что вообще для планирования в крупных масштабах требуется гораздо более широкое, чем обычно, согласие среди членов общества об относительной важности различных потребностей. В результате такое согласие придется обеспечивать, а общую шкалу ценностей навязывать силой и пропагандой. Я доказываю это во всех подробностях в другой работе, и здесь нет места, чтобы заниматься этим снова[160]. Тезис, который я там развил — что социализм обречен становиться тоталитарным, — сейчас, похоже, получает поддержку с самой неожиданной стороны. Таким, по крайней мере, представляется смысл утверждения Макса Истмена в его недавней книге о России: "Сталинизм есть социализм в том смысле, что он является его неизбежным, хотя и непредвиденным, политическим и культурным спутником"[161]. В самом деле, хотя сам Диккинсон, видимо, этого не усматривает, в заключительных пассажах своей книги он делает заявление, означающее почти то же самое. Он пишет: "В социалистическом обществе различие, всегда искусственное, между экономикой и политикой будет преодолено; экономический и политический механизмы общества сольются в одно целое"[162]. Это, безусловно, именно та авторитарная доктрина, которую проповедовали нацисты и фашисты. Различие преодолевается, поскольку в плановой системе все экономические вопросы становятся политическими: это перестает быть вопросом максимально возможного согласования индивидуальных взглядов и потребностей и превращается в навязывание единой шкалы ценностей, общественной цели — предмета мечтаний социалистов со времен Сен-Симона. В этом отношении представляется, что построения авторитарных социалистов, от профессора Хогбена и Льюиса Мамфорда, которых Диккинсон упоминает для примера[163], до Сталина и Гитлера, гораздо более реалистичны и последовательны, чем красивая и идиллическая картина либертарианского социализма, в который верит Диккинсон.
10
