Талвощ не умел на это ответить. Приносил, что слышал, но сам не имел способа ни проверить слухи, ни приблизиться к императорскому посланцу. Был он тут человеком новым, а Гасталди, согласно всякому вероятию, должен был, пожалуй, пользоваться своими бывшими связями на дворе.
Принцесса прошла пару раз по комнате хмурая.
– Мой Талвощ, – сказала она наконец, обращаясь к нему, – следите, я прошу, чтобы чужие и незнакомые люди не впихивались в замок. У меня и так достаточно хлопот с панами сенаторами, которые мне не доверяют, подозревают… Не хочу ничего делать тайно, ни с кем видеться, говорить, нет необходимости. Гасталди очень умелый и смелый, за ним нужен глаз да глаз.
С этим Анна вышла. В замке следили настолько, насколько было возможно, чтобы не впускать чужих. Но люди из города входили постоянно, привозили разные вещи, прибывали к замковым урядникам с отчётом незнакомцы, так что уследить было трудно. Принцесса закрылась, неспокойная, в своих комнатах с крайчиной и Зосей. Входила только к епископу и воеводе, ждала Чарнковского, который был чрезмерно деятелен.
Он действительно имел много в голове: должен был удержаться в милости и доверии принцессы, не пренебрегать княгиней Софией и не попасть под подозрение к сенаторам, а кроме того и прежде всего – служить императору, на которого больше всего надеялся.
Во всей стране возмущение и беспокойство не прекращались. Внешне самой сильной была императорская партия и император имел тут издавна преданных себе, а близость границ Польши облегчала ему приготовление к элекции. Через кардинала Коммендони была некоторая поддержка духовенства. Значит, всё, казалось, говорит за него. Но, несмотря на сближение друг с другом, какое с невероятной ловкостью Коммендони умел добиться от Фирлея и Зборовских, старая ссора и антагонизм горели под пеплом. Можно было прогнозировать, что когда Фирлей захватит явно сторону императора, противники пойдут за иным кандидатом.
В тот день, когда Талвощ сообщил принцессе о Гасталди, а она, ожидая Чарнковского, свою заботу даже крайчине доверить не желая, замолчала очень погрустневшая, вечером пришла обычная головная боль, которая часто её тревожила.
Поэтому, попрощавшись раньше, чем обычно, с обеими Софиями, она позвала Досю и пошла с ней в свою спальню на отдых.
Заглобянка несла свечи перед Анной, а то, что в её комнате была как у себя, всё своими руками приводила в порядок, её поразил на столе значительный свиток бумаг, который показала идущей за собой принцессе.
– Ваша милость, – сказала она, – оставьте сегодня в покое всякое чтение и не утомляйте глаза и ум.
– Но что же это может быть? – спросила Анна неспокойно.
– Я не знаю, – ответила Дося, – я думала, что ваша милость сами тут эти бумаги сложили.
– Никаких здесь сегодня не имела, – отпарировала принцесса, приближаясь к столику.
Сверху лежала бумага в полстраницы, неправильно сложенная, ещё хуже запечатанная, которую Анна беспокойно разорвала.
Внутри какой-то рукой, или неумелой, или неохотной было передано только несколько слов, быстро прочитав которые, принцесса огляделась, положила палец на уста, дала знак Доси, чтобы молчала, и быстро спрятала бумаги в стоящий у ложа столик. На её лице рисовалось великое беспокойство.
В молчании начала принцесса раздеваться, не разговаривая даже с Досей, так как боялась, чтобы Жалинская либо её сын из боковой коморы не подслушивали. Заглобянка рада была бы узнать, откуда тут взялись эти таинственные бумаги, но спрашивать не смела.
В эти минуты вошла Жалинская, бросила оком вокруг и подошла к Анне.
– Что это! Так рано в кровать? – спросила она.
– Голова, моя голова снова болит, – тихо и боязливо ответила Анна.
– Как не болеть! – почти издевательски начала старуха, подбочениваясь. – Кто весь день ворчит, визжит, жалуется, как вы, может в итоге выпросить беды. Не нужно так баловать себя.
– Моя Жалинская! – с оправданием ответила Анна. – Можешь ли ты меня в этом упрекать?
– Но потому что, действительно, моя принцессочка, – воскликнула, продолжая дальше, охмистрина, – сами уже не знаете, чего хотите.
– На этот раз, Жалинсу, хочу только отдохнуть, – отозвалась принцесса, – Дося посидит при мне. Доброй ночи.
Удалённая так охмистрина закусила губы.
– Я знаю, что мои услуги теперь уже немилы и непотребны, – продолжала она далее, – ни я, ни Матиаш не имеем милости.
– Ты несправедлива, – слабым голосом начала Анна, – будь уверена, что сердца к тебе не утратила, но… прошу тебя, в эти минуты дай мне отдохнуть… голова очень болит.
Жалинская разгневалась и, бормоча что-то непонятное, быстро выбежала, стуча дверями за собой, что принцесса терпеливо вынесла.
Таким способом освободившись от Жалинской, велев Доси запереть двери, Анна уже в постели начала рассматривать бумаги, которые нашла на столике.
Карточка, прикреплённая к ним, была написана рукой Гасталди, а письма были от императора Максимилиана, который непосредственно с принцессой хотел договориться о браке с ней Эрнеста и наследовании польского трона.
