Инфернальный феминизм полностью

Можно указать и на некоторые другие факторы, которые тоже довольно трудно определить точно. В разных странах многие женщины в детские годы наверняка в шутку примеряли на себя роль ведьмы. Например, в Швеции девочки развлекались, наряжаясь ведьмами (а иногда даже самим Сатаной), когда готовились к участию в пантомимах во время празднования Пасхи. Эта довольно изощренная традиция возникла, вероятно, еще в последние десятилетия XVIII века (а может быть, и несколько позднее, в этом вопросе нет полной ясности) и в XIX веке была распространена достаточно широко, по крайней мере в западных частях страны[1197]. Еще она бытовала в Финляндии, но в других странах почти не оставила следов[1198]. В какой-то степени ее аналогом можно назвать Хэллоуин в его американском варианте, празднуемый начиная с первого десятилетия ХХ века, и ведьмовской наряд — один из самых популярных костюмов, надеваемых в ходе этих карнавальных празднеств. В Новый Свет Хэллоуин завезли ирландские иммигранты, а потом, примерно к 1875 году, эта традиция перекинулась и на некоторые другие этнические группы[1199]. Таким образом, с самых юных лет в сознании многих женщин укреплялась мысль о том, что можно на время и с определенной целью (в данном случае — чтобы поклянчить конфет и вообще немного пошалить) войти в роль ведьмы. И в Хэллоуине, и в праздновании шведской Пасхи довольно часто сохранялась и проступала связь между ведьмой и Сатаной — например, это видно по открыткам, где упоминалось о полете на шабаш к Сатане. Может быть, сами по себе эти детские игры и не имели особого значения, но, будучи частью более широкого культурного комплекса, они по-своему помогают взглянуть на образ ведьмы как на постижимый предмет самоотождествления. Кроме того, как отмечал историк Фредерик Скотт, рассуждая о некоторых пасхальных проделках ряженых шведских девчонок — например, они вымазывали чужие окна дегтем, — «в этом обычае можно усмотреть и какой-то, более или менее дозволенный, бунт против мира взрослых и против повседневной властной иерархии»[1200]. О Хэллоуине писали нечто похожее[1201]. Нетрудно увидеть, что было бы вполне логично обратить подобные бунтарские настроения против патриархального строя. Таким образом, шутливое вживание в роль ведьмы-бунтовщицы могло служить скрепляющим элементом в развитии представлений о доброй ведьме — сатанистке и феминистке.

Притом что подобные дополнительные факторы следует учитывать, в итоге сконструированное на рубеже веков понятие о ведьме как об инфернальной феминистке сложилось прежде всего под влиянием книги Мишле. Отголоски его слов звучат весьма отчетливо (порой — на грани плагиата) в большинстве текстов, в которых представлена эта точка зрения. Среди примеров — «Женщина, церковь и государство» Гейдж, «Арадия» Лиланда и «Книга ведьм» Хюффера. Во всех этих произведениях присутствует такая ведьма, которая является и откровенной феминисткой, и сатанисткой (или — как в «Арадии» — по крайней мере, состоит в тесной связи с Люцифером). Слиянию образов колдуньи и феминистки по-своему способствовала гипотеза Шарко о ведьмах как об истеричках, поскольку в истерии обычно усматривали бунт против мужского господства. Вероятно, точно такой же эффект имело и злословие антифеминистов, которые, шельмуя своих противниц, обзывали их истеричками, — ведь Шарко и его коллеги пришли к выводу, что ведьмы тоже страдали от припадков этой болезни. Антифеминистский ход — попытка свалить в одну кучу понятия о ведьмах, истеричках и феминистках — находил явное отражение в произведениях полемистов вроде Мархольм, а также в карикатурах и сатирах. В глазах же тех, кто присваивал образ ведьмы как мятежной героини, вставшей на защиту женских прав или какого-то другого благородного освободительного дела, редукционистская патологизация, предложенная психиатрами, выглядела несовместимой с их собственными радужными представлениями о ведьме. Примеры тому — Хюффер и Лиланд, которые в своих произведениях сознательно проигнорировали гипотезы школы Шарко. А для авторов вроде Гейдж, которые еще больше, чем Лиланд, стремились изобразить ведьму своего рода протосуфражисткой, было крайне важно напрямую подступить к таким воззрениям и опровергнуть их, поскольку это имело большое значение для оценки читателями своих современниц-феминисток.