После окончания холодной войны, в начале девяностых мы оказываемся свидетелями не только развала дряхлой советской империи и ее многочисленных подобий, но и крушения империи астронавтики, продолжающегося вопреки развитию спутникового наблюдения и телекоммуникаций.1 Начавшись с исследований Германа Оберта, о работе которого напоминают остатки космодрома Пеенемюнде, индустрия астронавтики вскоре была переориентирована и нацелена на сверхпроизводительность, автоматизацию космических зондов и других средств астрономического исследо-
вания. Что подтверждает предположения первооткрывателя телетехнологий 1930-х годов Владимира Кузьмича Зворыкина о том, что, оснастив ракеты телекамерами, электронное телевидение однажды станет «телескопом в будущее»… Таким образом, покорение космоса всегда было лишь завоеванием образа космоса миром телезрителей.
И именно поэтому столь широкий отклик вызвали «марсианские хроники» робота Sojourner, поэтому полна опасных случайностей эпопея станции «Мир».
«Я ощущаю себя стоящим на баке корабля в момент прибытия каравеллы Христофора Колумба к берегам Америки!» — восторженно воскликнул французский астроном в момент отправления зонда «Вояджер 2» в сторону Нептуна в 1989 году.
Запущенные ровно двадцать лет назад, «Вояджер 1» и «Вояджер 2» прошли уже астрономически большое расстояние — около десяти миллиардов километров на скорости 60 000 километров в час, цифры, для нас, землян, не имеющие никакого смысла…
Согласно НАСА, производившему запуски, достижения этих автоматических кораблей открывают одну из наиболее прекрасных страниц космической эры, «свершение, превосходящее по значению первый полет человека в космос или покорение Луны».
Имея стоимость, многократно меньшую, чем расходы на космический корабль, «два робота весом 815 кг дали нам больше сведений о строении Солнечной системы, чем все астрономы после Птолемея» .2 Определенно, в том, что касается космоса, человек с недавнего времени имеет дурную репутации и представляется лишь помехой.
Из-за чрезмерных расходов на его содержание, положение астронавта схоже с положением современного пролетария крупного глобалистского предприятия. Сейчас или потом, но его уволят, поскольку для обеспечения сверхпроизводи-
тельности здесь необходима автоматизация и сокращение персонала.
Согласно словам Эдварда Стоуна, директора НАСА, стоявшего у истоков программы «Вояджер» и ответственного за работу автоматических зондов, изначально роботы были предназначены для наблюдения за двумя планетами, однако важность информации, собранной во время облета Юпитера и Сатурна, соответственно, в 1979 и 1981 годах побудила американцев послать их к границам нашей галактики: «Туда, где еще не производил измерений ни один прибор, созданный человеком».3 Речь уже идет не об изучении, а об измерении, и в этой «звездной войне» будущее принадлежит tete chercheusei.
Неприятности космонавтов станции «Мир» свидетельствует о недоверии к работе человека — космонавта пилотируемого полета, который не довольствуется регистрацией измерений, но желает применить свою меру как к этому миру, так и к тому, что лежит за его пределами.
Что это, если не пагубная погоня за рекордом?
«Постоянное наращивание темпа тяжелее самой работы, — писал Эрнст Юнгер, — и возрастающая спешка указывает на процесс перевода мира в цифры».4 Сегодня стремление исследователей к рекордному результату ставит под вопрос не только «прогресс», но и «будущее» науки.
Обеспокоенные увеличением «случайностей», некоторые исследователи перестали доверять даже своим собственным работам и тщетно пытаются поставить рамки исследованию, тем самым указывая на «общий сбой» позитивизма…
«За ненасытностью научного познания скрывается нечто большее, чем просто любопытство; несомненно, первые шаги по Луне обогатили науку, однако они не оправдали ожиданий — писал Юнгер, — таким образом, астронавтика ведет к другим целям нежели те, которые заявляет».5
Эпопеи станции «Мир» и зонда Mars Pathfinder отличны друг от друга, однако как первая, так и вторая свидетельствуют о безвыходном положении современной науки.
В недавней беседе с журналистами Клод Алегр, министр по «исследованиям и технологическому развитию» Франции заявил: «Пилотируемые полеты — это неверный путь. Однако я убежден в перспективности исследований Марса и Венеры».
Подобное официальное заявление равносильно объявлению войны против старой корпорации астронавтов, что не замедлил подчеркнуть Жан-Лу Кретьен, французский ветеран (пятьдесят девять лет) космических полетов, выражая свою готовность присоединиться к экипажу станции «Мир».
А сенатор Джон Гленн (семьдесят лет), один из первых американских астронавтов, выходивших на орбиту, выразил желание принять участие в космической программе, изучающей действие невесомости на пожилого человека.
«Изгнание — это долгая бессонница», — написал со знанием дела Виктор Гюго.
Являемся ли мы свидетелями завершения «внеземного» освобождения, утраты мечты о великом выходе человечества в космос?
