Когда архангел Гавриил остался один на один с собой, то успокоился и безучастно откинулся на кресло. Кучка чиновников от Цитадели знала правду. Только они. Остальным это было ни к чему. Иначе от правды можно сойти с ума. И безумие повторится. То, что они так кроваво прекратили. Ведьмы не были Ведьмами...
Пролог
— Нет, — упрямо проговариваю я в пустоту, пытаясь восстановить ритм сердца самого дорогого мне человека, единственного из родных, кто остался у меня на этой земле.
Тени уже близко. Я их узнаю, и мне становится страшно, но не за себя, а за моего деда, который лежит, распластавшись на операционном столе.
— Всё, — говорит мне шёпотом ассистент.
— Нет, — упрямо возражаю я, продолжая производить до автоматизма заученные реанимационные действия.
Я чувствую смертельный холод со всех сторон. И улыбающегося деда в углу, он машет мне рукой на прощание, собираясь покинуть этот мир и… меня.
— Ты не уйдёшь, — глотая слёзы, проговариваю я и начинаю что-то шептать на незнакомом мне языке, слова складываются в предложения, а я понимаю весь смысл: я словно бы пою о жизни, пытаясь вдохнуть в мёртвое тело энергию.
Без надежды и понимания, просто как знания, только что пробудившиеся — Тени щерятся, шипят, но отступают, и приборы показывают нарастающие жизненные показатели. Он будет жить! Я это точно знаю. Отхожу от стола, и меня хлопают по спине со словами благодарности и хвалы.
Не могу унять дрожь в руках. Толкаю двери операционного отделения и быстрым шагом удаляюсь по коридору.
— Джоанна! — слышу чей-то голос.
Не оборачиваюсь. Меньше всего мне сейчас хочется с кем-то взаимодействовать. И это не презрение. Я боюсь сорваться, боюсь причинить другим дискомфорт. Хотя это так просто вроде бы — накричать на другого, сорваться на злобу, вылить весь негатив на чужую голову… Но я так не могу. Пусть уж будет хреново только мне одной. Еле сдерживаюсь, чтобы не перейти на бег. Хотя уже… Спешу в душ, наскоро раздеваюсь, вставая под упругие, горячие, успокаивающе бьющие по телу струи. Вода отрезвляет, и я понимаю, что сейчас со мной произошло то, что откатило годы терапии и приёма лекарств назад. Меня трясёт словно в лихорадке. Это случилось опять. Как в детстве. Когда я видела то, что другие не видели.
Ребёнок не осознает, что с ним что-то не так. Он думает, что всё, что с ним происходит — это естественно, так же как и солнце, мамина улыбка, папины блинчики, зависть к кукле подружки… Я тоже думала, что присутствие некоторых вещей в моём маленьком детском мирке — это то, что происходит и с другими. И когда я научилась более или менее сносно говорить, то сказала своим родителям о присутствии в моей жизни таких странностей. Они были со мной всегда, сопровождая почти во всех жизненных моментах. Почасту беседовали, сменяя друг друга бесконечной вереницей. Почти все из них были добры, рассказывали о своей жизни. Я их называла «друзьями». Однако меня посещали и те, из-за которых моё сердце выскакивало из груди, они откровенно пугали, рассказывали об ужасах и… смерти. Я стала говорить об этом родителям, которые к десяти моим годам забили тревогу и начали меня лечить, возя по всей стране к лучшим врачам. Я дважды лежала в психиатрической больнице и чудом осталась жива и смогла социализироваться. Меня как будто кто-то хранил: я чётко знала, что и как мне надо ответить, чтобы в очередной раз не оказаться в «юдоли печали». И я начала ощущать себя особенной, ведь со мной происходило нечто, что другим было недоступно. А затем к годам четырнадцати всё резко прекратилось. И заставило меня осознать то, что всё, что было со мной, было бредом, рисунком воспалённого мозга и моим раздутым самомнением. «Друзья» перестали являться мне, и жизнь потекла своим чередом. Как у всех. Я блестяще окончила медицинскую академию, несколько лет интернатуры, и вот я уже хирург. Скажите, что же меня подвигло заниматься, можно сказать, чисто мужской профессией? Отсутствие страха. Я не испытывала страха. Вообще. Поток мыслей иссяк, когда я вышла из душа. Самое главное то, что сейчас был прооперирован мой дед. Мы долго не могли решиться на операцию. Старость, болезни… Но, когда я видела его анамнез, просмотрела анализы, вдруг поняла, что всё будет хорошо, но смогу совершить это чудо только я. И вновь оказалась права: он жив, находится под наблюдением и через некоторое время поедет домой. И это самое важное для меня.
Инквизитор поневоле
Дино стоял в зале Цитадели и мрачно, исподлобья смотрел на каждого из сидящих за большим круглым столом. Ангелы переглядывались между собой. Атмосфера в большом помещении медленно накалялась. Молчал Ангел, молчали и чиновники.
— И что с тобой делать, позволь спросить? — в сердцах вскрикнул седовласый старик, в его голосе чувствовалась фальшивая забота.
Но Дино это не могло обмануть, он давно уже не верил ни во что хорошее, особенно если это касалось его собратьев — Ангелов, а тем более проговаривалось таким «отеческим» тоном.
— Посмотри на себя, — продолжил старик, — ты одет, как типичный… человечишка, твоё лицо побито, и ты все ночи проводишь… прости Шепфа, в местах, о каких говорить здесь значит осквернять это Святое место…
На этих словах Дино прорвало.
