Ута быстро шла за ней. Агнес подошла к телеге, кожевенник Ринхель лежал в телеге, крепко сжимая вожжи, берет с головы упал, а костяшки на кулаках побелели. Словно силился оставить лошадей в последнем порыве.
– Деньги ищи, – сказала Агнес служанке.
А её саму интересовало другое – не умер ли дурак этот. И было всё на то похоже. Щёки его ввалились, стали желты. Глаза полуприкрыты. Нет, не могла она ошибиться в рецепте. Неужели в пропорциях ошибка вышла? Она наклонилась над ним, прикоснулась к щеке – тёплая. Взяла за кисть его, как в книге писано, пальцами нащупала жилу сердечную. Нет, жив, жив дурак.
В беспамятстве просто. Но всё равно нужно ей было специальную посуду аптекарскую и аптекарские весы покупать.
По-другому зелья варить никак нельзя.
– Госпожа, – Ута протянула ей на ладони деньги,– все, что в кошеле нашлось.
На широкой ладони большой девицы лежал всего один талер да ещё мелкого серебра на столько же.
– Не всё, ещё ищи, ещё должно серебро быть. – Сказала Агнес, забирая деньги. – В башмаках смотри, в рукавах, в полах платья.
Служанка начала смотреть, где велено, но ничего не находила.
– Быстрее, – сказал Агнес, увидав вдалеке мужицкую телегу.
– Нет, нет больше денег, госпожа, – подвывала Ута, ворочая купчику с боку на бок и ощупывая его одежду.
Агнес на секунду задумалась, она, конечно, злилась на эту корову, но что та могла сделать, если денег больше нет? Но Агнес почему-то не верила, что денег у купца не было. Она подумала пару мгновений и ловкой рукой сразу пролезла к нему в панталоны, в гульфик.
Конечно, конечно они были там, девица вытащила маленький кошелёк. Сунула его под нос служанке, сказала зло:
– Дура.
– Господи, да кто ж знал… Да откуда мне знать.
Агнес откинула рогожу с телеги, там всё кожи и кожи. И толстые, дублёные, какие солдатам надобны и на подмётки башмачникам идут. И мягкие, те, что надобны сапожникам и седёльщикам, что мастера по конской сбруе. И два рулона, что в сукно завёрнуты. Неспроста их так богато укутали. Отодвинула она сукно. Сафьян! Да ещё и алый. Такой тонкий, что бумаги тоньше. То большим господам на перчатки, на охотничьи лосины и на сапоги идёт.
– Бери! – Ткнула она пальцем. – Бери оба.
Служанка сразу хватает нелёгкие рулоны.
– В карету неси. – Говорит Агнес и сама идёт к карете.
Заодно смотрит, далеко ли телега с мужиком. А телега уже и недалеко. Она оборачивается к Уте:
– А ну, бегом, рыхлая, бегом, говорю.
Служанка кинулась бежать, с трудом удерживая под мышками нелёгкие рулоны сафьяна.
Игнатий уже двери кареты открыл, ступеньку опустил, ждёт. Добежали, сели. Кучер прыгнул на козлы. Щёлкнул кнут, карета дёрнулась и понеслась вперёд. Ута тяжело дышала, на полу валялись два рулона дорогой кожи, а Агнес считала деньги.
Насчитала всего десять талеров. Не густо. Ничего, лиха беда начало.
В Лебенсдорф они не поехали, свернули на север к Мюнзингену. То город был немаленький, известный своим купечеством. Там девица фон Розенротт решила заночевать. А пока ехали, заставила всех выучит её новое имя и место, откуда она родом. И настрого наказала, чтобы при людях в дороге называли её только по-новому.
В Мюзинген они приехали, когда стража ворота закрывала, едва успели. Трактир искали в темноте, но нашли, и был он неплох.
Пока кучер распрягал, чистил и кормил лошадей, а Зельда и Ута занимались её вещами и покоями, Агнес сидела в столовой и ждала ужина. Народу в гостинице было немало, многие столы были заняты приличной публикой. Была там даже ужинавшая семья из благородных людей, которые, увидав, что Агнес в одиночестве сидит, через посыльного пригласили её к себе за стол, на что Агнес с благодарности ответила отказом. Не до ужинов в семейном кругу ей было.
Она, попивая вино, поверх стакана глядела и уже выбирала себе жертву. Вернее, уже выбрала. И думала, как начать со своим избранником разговор.
Человек тот был, во-первых, один, ну, если не читать слуги, что приходил к нему пару раз. Во-вторых, одежда на нём была хороша, судя по ней, он был из городских нобилей, перстни на пальцах были. Никак не простой бюргер. У него перьев на берете было талера на три, не меньше, и берет он этот во время еды не снимал.
Был мужчина немолод, тучен и полнокровен, так, что кровь приливала к его лицу, отчего лицо его было пунцовым. Ел он много и пил он под стать.
Поймав первый взгляд Агнес, мужчина улыбнулся ей и отсалютовал кубком вина. Она тоже ему улыбнулась и тоже подняла за него стакан. Поняв, что он её заметил, девушка, недолго думая, полезла в ларец свой, что стоял подле неё на лавке, достала оттуда красивый флакон с тем зельем, которое в мужах разжигает любовное горение. Вытряхнула из него пару маслянистых капель и размазала их у себя по шее.
Теперь она села так, что бы тот дородный господин мог её видеть, чуть выставила ножку свою из-под стола и как бы невзначай подобрала подол своего дорогого платья вместе с нижними юбками. Да так, что красный чулок её был виден намного выше её башмачка. Чуть не до середины голени.
