Ментор Мерлис был не особенно стар — но казался хилым до полупрозрачности. Большую часть времени он проводил в экзоскелете, хотя, кажется, мог стоять самостоятельно. Вряд ли он был старше меня более чем на десять лет. У него было по-настоящему образное мышление, которое он использовал на всю катушку, так что я с моими способностями просто нервно курила в углу от чувства собственной неполноценности. Он изучал все, что видел. Его голова была набита информацией, которую он молниеносно собирал и так же молниеносно выдавал, когда была необходимость. Иногда я думала, что его ум — причина телесной немощи, потому что обработка такого огромного количества информации требовала такого количества умственных сил и знаний, что это отнимало у тела все силы.
Когда я сказала ему о моих предположениях, он улыбнулся этим мыслям и кивнул.
— Тут точно нет никакой зоны, Бета, — произнес он.
Время показало, что он ошибался — но не так, как можно было предположить.
Этот театр, или чей-то-там дом, или чем бы он ни был, построили из камня на вершине холма в Хайгейте, обратив фасадом к северо-востоку, и оконные стекла на этой стороне здания, постоянно казались закопченными от слоя серой пустынной пыли, которую несло от Сандерленда. Кислота и другие природные напасти изъязвляли камень и отщипывали куски кровли. Некоторые части знания были непригодны для жизни. Капли дождя и лунный свет проникали в дыры в потолке. Коридоры и полы были волглыми от дождей, запах в них стоял, как в старом чулане. Если когда-то это был храм, то, возможно, строители, возводившие его, построили и здание, где сейчас располагалась Схола Орбус — думаю, когда-то там было что-то вроде семинарии. Здание приюта располагалось на западе и севере, венчая гребень Хайтейтского холма и противостоя темной угрозе Гор. Оно прикрывало северную сторону Зоны Дня, защищая от холодных зим, которые с каждым годом продвигались на юг все дальше.
Здания подпирали друг друга своими каменными колоннами и переходили одно в другое. В некоторых местах — таких, как внутренние дворики или переходы — было видно, где раньше были стены; потом их снесли. Кроме того, их соединяло множество тайных переходов, любознательные школяры случалось, занимались их поисками после отбоя. Благодаря общему чердаку и подвалу, достроенным сравнительно недавно, почти невозможно было понять, где заканчивается одно здание и начинается другое.
У каждого из нас — «кандидатов», как нас называли — была своя, отдельная комната. Когда мне исполнилось двадцать четыре, я стала одной из троих самых старших в доме. Другие кандидаты — тогда их было восемь — были моложе: от двадцати одного года до тринадцати. За год до того было двое еще старше, чем я, Корлам и Фария — но они уехали. Их выбрали для службы и перевели в другое место. Больше мы никогда их не видели — да и не рассчитывали на это. Двадцать шесть или двадцать семь лет — в этом возрасте обычно заканчивали учебу и становились выпускниками.
Мы никогда не видели тех, кто покидал Зону Дня, никого… кроме Юдики.
Так вот, у нас были свои комнаты. Кроме них была еще верхняя комната, вроде зала для общих собраний, гардеробная, столовая, умывальни, личные апартаменты для четырех менторов и комната для обслуги, библиотека (которая, собственно, занимала не одно, а целых четыре помещения), кладовка и «глухомань» — епархия ментора Заура. Кладовка была укрепленной комнатой в подвале, где Заур хранил оружие и инструменты. Ее дверь, как многие в здании (в первую очередь — комната обслуги и апартаменты наставников) была гладкой, металлической и открывалась программками на наших манжетах.
Надо не забыть подробнее рассказать про манжеты.
«Глухоманью» мы между собой называли дальние, в основном разрушенные части Зоны Дня вдоль восточного крыла здания, где проводили физические тренировки и упражнялись в боевых искусствах. Несколько помещений на нескольких этажах, заброшенные и непригодные ни для какого другого использования. Только одна большая комната в глухомани, неподалеку от кладовки, была нормально защищена от непогоды, и в нее был проведен свет — мы чаще всего использовали ее для тренировок. Сами тренировки мы называли муштрой.
Именно во время муштры, когда мне пошел двадцать первый год я впервые увидела вблизи смерть человека. И, если уж совсем честно, эта смерть случилась из-за меня.
Позвольте мне сказать все, что я об этом думаю. А сказать по правде, я думаю об этом часто — потому что то, что я видела, шокировало меня и оставило свою отметину. Его смерть оказала влияние на все последующее развитие моего характера, так что, думаю, стОит написать об этом, хотя, думаю, лучше бы было сделать это событие частью другой большой истории. Впрочем, об этом стОит написать в любом случае, в соответствии с тем критерием, который я установила, чтобы решить, какие истории имеет смысл включать в эти записи, а какие — ни к чему.
