Ночь у отряда виконта прошла неважно. Давший почин к здравым мыслям следопыт, кой казалось, беспамятно провалился в покоривший сон, не удосужился распределить порядок дозорных (вероятно избегая своего жребня), и инициативу на себя перенял Калиб, что уже мнил себя более пригожим, в таких вопросах, как бывший сотник и закоренелый вояка, чтивший муштру. Тут, то он и вдоволь отыгрался на Гайте, все ещё ощущая признаки безутешной чесотки в ладонях, при мысли о несостоявшейся казни дезертира. Когда смаянный расхолаживающим на события днем Джоаль улегся в подкосившей истоме, почти на голую землю, а Моз и Коуб, почетно опоясав, заняли место у огнища, придерживая обмотанные кожей рукояти будто штампованных по одному лекалу мечей готовые вздернуться при пинке под зад, Калиб все ещё недоверчиво смотрел на рябые щеки оруженосца, по которым бегал тлеющий огонек от постреливающих углей из огнива, слизывающий конопатки. Тот мнительно, по стойке стоял, придерживаясь за меч, и поколе все последовательно смолкли в спущенной покрывалом ночи, предаваясь блаженному сну, он, пуская редкие клубы пара из ноздрей, постановил каждые тридцать ударов сердца вертеть сдавленной страхами головой в разные стороны света, с каждой из сторон которых стоял обвод недоброжелательных темных стволов деревьев, скалящих свои ветви, и редко пронося в своих стойбищах отголоски борьбы ночных хищников с их добычей.
И первый час с последовательно спадающего на колевшие плечи хлада, нечего окромя отдаленного шороха, мелких зверей, что охотились на своих малых соседей, да докучающих комариных облюбованний, он не примечал. Только осерчавший ветер смиловствовавшись стих, а небо окончательно заволокло бескрайним покрывалом приветливо смигивающих звезд со скосом белесого серпа радии и иссиня-голубой путеводной уике, которые все в равной доле заставляли бы его умилиться сему празднеству белых отдаленных сотней тысяч световых лет вспышек и целых хороводов созвездий, если бы камнем на сердце не возложенная, ответственная задача. В качестве безобидного развлечения он решил считать прихлопнутых им напористых самок комаров, что почти осадой туч напускались с наступательным воем, ложась на его испещренные щеки и открытые участки обдуваемой шеи.
Но ближе к половине полутораста хлопков, когда казалось, он уже не в силах был держать ломившие веки поднятыми, а Калиб, обязывавшийся встать его на смену, то и дело гулко сопел, будто соревнуясь бурной как гром Рибой, в раскатистости храпа, у него заныли поджилки, покуда ладонь готовилась стать горящей мухобойкой, а шея отбивной. И стоило продутому и не в пример своему быту, зябнувшему Гайту расчистив себе пядь земли у костей спасительно присесть на сваленные пни, с ободранной зверями корой, и опереться на доверенный меч в ножнах, возложив подбородок с порыжевшим пушком на оледеневшие краги, как он чмокнув сонно наблюл полу слипавшимися веками отдаленную тень. Он все ещё был сонно вял, но как с искрой за шиворот насторожился, когда точно гаркнувший треском костер с искрами позади, растормошил его, а он, сбыв взгляд с растерянной сонливостью, воротившись, на помутившую его дрему точку, столь сильно приковавшую его тухнувшее внимание. Но ныне обнаружил пучину пустоты бора, западающую между сбившимися слабо озаряемыми их костром стволами, где только, что мелькнул белесый призрак. Его тяжелые веки, тут же получили новые подпорки бодрости, и он от отгоняющего желанную дрему испуга, стал выпрямляться из пружины, и даже крепче захватил рукоять, пока участившиеся пары воздуха высвобождались из его ноздрей, на свежесть ночной стужи.
А когда он забыв зябнуть урвал движение вновь, то не поверил своим вылупленным очам, окончательно окоченел. Перед ним посреди убористой чащи вальяжной поступью блуждала фигура, укрытая с головы до бедер, темным плащом, а ниже та была боса, и, не робея ни пред иголками не редкими острыми валунами, да выпирающих корней с сокрытыми ловушками дикарей эльфов препятствующим ночным прогулкам, уверенно брела в его сторону. Он был готов побожиться, что она будто озаряла себе путь, при том, что была покрыта сплошь черной, словно антрацит мантией, коя с каждым её новым размеренным шагом, обретала новые очертания. Наконец, он, чувствуя, как форменно зачала стыть кровь в жилах и прерываться горячее дыхания ближе к сосущей под ложечкой отропью, возмог узреть, по кромкам облачения зазубрены, и постиг, что накидка скрадывающее её черты, всецело состоит, из перьев. То, что это была аккурат “она”, выдали её тонкие голенастые босые ноги, и субтильная фигура, что, несмотря на плотное перистое одеяние под стать хламиды, все же была женственной.
