Столько лет уже работают пайдхиин на этом континенте, но так и не нашли деликатного способа расспросить — из-за нежелания атеви говорить об устройстве своей жизни, о своих адресах, обычаях или привычках — все это подпадало под определение «личное дело», а потому никого не касалось.
Пожалуй, можно спросить у Чжейго. Чжейго по крайней мере находит мои грубые вопросы забавными. И Чжейго удивительно начитанная. Может быть, она даже знает об этой исторической паре.
Брен скучал по Чжейго. У них с Банитчи чуть не дошло до драки — такого бы не случилось, будь Чжейго здесь. Он не понимал, почему Банитчи решил пригласить себя к нему на ужин, если собирался просидеть весь вечер в таком паршивом настроении.
Видимо, что-то пошло неладно.
Такой уж день — Сенеди застрелил человека, а человек этот оказался знакомым Банитчи — явно чертовски неладно оборачиваются дела сегодня, и у Банитчи есть все основания пребывать в паршивом настроении. А то, что атеви никогда не показывают такого состояния духа и по привычке преуменьшают дело, вовсе не означает, что Банитчи не расстроен — и не означает, что Банитчи самому не хочется, чтобы Чжейго оказалась рядом. Брен допускал, что Банитчи и без того нелегко иметь дело с обиженным на жизнь землянином, который не стесняется демонстрировать свои эмоциональные тяготы, — такого не позволяют себе даже двенадцатилетние атеви.
Брен даже допускал, что надо бы извиниться перед Банитчи.
Не то чтобы ему так уж хотелось извиняться. Понимать-то он их понимал, но это вовсе не означало, что он с такими обычаями согласен, а потому вдвое сильнее жалел, что именно сегодня Чжейго понадобилось отправиться в Шечидан. Чжейго была чуть-чуть моложе Банитчи, чуть-чуть сдержаннее, даже, как Брен сейчас ее понимал, немного робкая, но все-таки чуть-чуть более открытая и общительная, раз уж решилась вести разговоры, — то ли она такая от природы, то ли ман'тчи перед Табини, который на любые плечи ложится нелегким грузом, для Банитчи особенно тяжел.
Глаза у Брена разболелись от чтения при мерцающем свете; он все время поддерживал огонь, иначе было темно читать, но от этого возле камина стало слишком жарко, а от керосиновых ламп — еще и душно. Он почувствовал, что голова отяжелела, встал и прошелся — потихоньку, чтобы не тревожить слуг, в более прохладной части комнаты; спать он пока не мог — был еще слишком обеспокоен.
Ему не хватало вечерних теленовостей. Ему не хватало возможности позвонить Барб или даже, Господи помоги, Диане Хэнкс, и сказать все, что он решался произнести открытым текстом — с учетом прослушивания телефонных линий. Он чуть было не начал говорить сам с собой, лишь бы услышать в этой проклятой тишине звук человеческой речи, лишь бы вынырнуть, хоть на минуту, из моря атевийских мыслей и атевийской логики…
Где-то заработал мотор. Он застыл на месте, прислушиваясь, и решил, что кто-то выезжает из двора, направляясь в город или в какое-то место между замком и городом, но кто это может быть, он не имел представления.
Черт побери, подумал он и подошел к окну, но отсюда двора не увидеть из-за выступающей в стороны передней стены. Боковую створку окна удерживал замок с задвижкой, Брен вытащил ее — может, удастся рассмотреть, поедет автомобиль вниз по главной дороге или же куда-нибудь в горы — а заодно проверить, не включит ли он отнюдь не историческую систему сигнализации, открыв этот замок.
Черт, это всего лишь аэропортовский фургончик. В Мальгури имелся свой собственный такой. Пищу и пассажиров доставляли снизу по главной дороге. Может, я сам сюда приехал на этом фургончике.
Но Банитчи, возможно, думает иначе. Возможно, он хочет сам прозондировать обстоятельства, прежде чем полагаться на Сенеди.
Возможно, у него еще остались какие-то сомнения.
Звук мотора начал смещаться вверх и вокруг стен. Точнее Брен не мог определить. После духоты в комнате идущий снаружи воздух казался особенно свежим и прохладным. Брен сделал глубокий вдох, потом еще один.
За все время пребывания здесь — первая ночь без дождя, первый час полного мрака, и небо над озером и над восточными горами такое чистое, черное и холодное, что можно разглядеть Модетту, тускло-красную, и почти невидимый спутник Габриэля — на Мосфейре это настоящее испытание остроты зрения.
Великолепно пахнул ночной воздух, насыщенный ароматом диких цветов наверное, диких, подумал Брен; до этой минуты он не понимал, как не хватает ему сада за окном. И как сильно он чувствует себя заключенным.
