— Банитчи! — он орал так, что горло чуть не лопалось; но ему не хватало силы разбросать их, когда они начеку. Его подхватили с двух сторон и понесли наверх, потом по верхнему коридору — и через массивные двери втащили в апартаменты Илисиди.
Толстые двери. Когда закрыты — ни звука не прорвется…
В покоях Илисиди пахло цветами, горящими дровами, керосином от ламп. Теперь уже нет смысла отбиваться. Он перевел дух и пошел сам — он уже сделал все что мог, ничего не вышло, а теперь, когда все равно никто не услышит, нечего упираться, пусть ведут куда хотят — по натертому паркету и старинным коврам, мимо изящной мебели и бесценных произведений искусства и, как везде в Мальгури, мимо голов мертвых животных — в том числе вымерших, выбитых охотниками начисто.
С очередным сиплым вдохом он уловил чистый, холодный запах промытого дождем воздуха. Где-то были открыты окна или балконные двери и пропускали в комнаты свежий ветерок; в следующей комнате было темно, лампы не горели, воздух становился холоднее с каждым шагом, наконец его провели через темную гостиную, которую он вспомнил, на открытый балкон.
Здесь стоял стол, в темноте за ним сидела темная фигура с подернутыми сединой волосами, укутанная от холода в теплое одеяло. Илисиди пила чай с сухариками — это был ее предрассветный завтрак. Она подняла глаза на нарушителей своего покоя, а потом — безумие, чистое безумие! — повела рукой, показывая на пустой стул. Ледяные порывы ветра трепали кружевную скатерть.
— Доброе утро, нанд' пайдхи, — сказала она. — Садитесь. Какие у вас красивые волосы! Они вьются от природы?
Конвоиры подвели Брена к стулу, он упал на сиденье. Косичка у него полностью расплелась. Волосы развевались на ветру, ветер срывал пар с чашки Илисиди. Охранники остались за спинкой его стула, а слуга Илисиди налил ему чаю. И с его чашки ветер сорвал пар, холодный ветер, несущийся с темного озера, с гор, пронизывающий до костей. В самых глубоких ложбинах между горами засветились бледно-розовым первые краски рассвета.
— Час призраков, — сказала Илисиди. — Вы в них верите?
Он быстро вздохнул — глотнул холодного воздуха — поймал осколки здравого ума… и вцепился в них.
— Я верю в не требующую награды верность долгу, нанд' вдова. Я верю в существование предательства и приглашений, которые нельзя принимать за чистую монету… Поднимайся на мой корабль, сказала дама рыбаку…
Трясущейся рукой он поднял полную чашку. Чай выплеснулся, ошпарил пальцы, но Брен донес чашку до рта и отпил. Ничего, только сладость.
— А это не зелье Сенеди. Какое же действие оказывает этот чай?
— Экий гордый мальчик! Мне говорили, вы любите сладкое… Слышите колокол?
Брен слышал. Колокол на бакене, наверное, где-то далеко в озере.
— Когда дует ветер, звон доходит сюда, — сказала Илисиди и закуталась в свои одежды еще плотнее. — Предупреждает о камнях. Мы это придумали задолго до того, как явились вы со своими дарами.
— Не сомневаюсь. Атеви придумали очень многое до нашего появления.
— Так вы, значит, потерпели кораблекрушение? История все еще такова? И не было никакого бакена с колоколом?
— Слишком далеко от наших обычных маршрутов, — сказал он и отпил еще один согревающий глоток — ветер пробивал насквозь рубашку и штаны. Руки тряслись, чай проливался, обжигая пальцы, пришлось поставить чашку. — За пределами наших карт. Так далеко, что не видно ни одной знакомой звезды.
— Но достаточно близко к нашей звезде.
— В конце концов. Когда нас уже охватило отчаяние. — Звон то доносился до них, то пропадал, в зависимости от прихоти ветра. — Мы никогда не собирались причинить кому-нибудь вред, нанд' вдова. Правда все еще такова.
— Так ли?
— Когда Табини-айчжи послал меня к вам, он сказал, что мне понадобится все мое дипломатическое искусство. Тогда я не понял. Я понял только, что у его бабушки трудный характер.
В лице Илисиди ничего не отразилось, ничего такого, что мог бы уловить человеческий глаз в тусклом предутреннем свете. Но, возможно, она забавлялась. Илисиди часто находила забавными самые странные вещи. Холод пробирал его уже до мозгов, хотя, может, это действовал чай: Брен вдруг понял, что не испытывает какого-то особого страха в обществе старухи.
— Не скажете ли вы мне, чего вы добиваетесь? — спросил он ее, перекрывая шум ветра. — Стартовые площадки на Мосфейре — это полный абсурд. Неподходящая широта. Корабли, отплывающие куда-то — то же самое. Итак, мой арест — это чистая политика или еще что-то?
— Мои глаза уже не те, что прежде. Когда я была в вашем возрасте, я могла увидеть вашу станцию на орбите. А вы ее видите отсюда?
Он повернул голову в сторону солнца, к горам, разыскивая над вершинами звезду, которая не мерцает, звезду, светящуюся отраженным солнечным светом.
Что-то в глазах расплывается… Он видел станцию искаженной, словно перекошенной, и перевел взгляд на соседние, менее яркие звезды. Их можно было разглядеть без труда, небо было еще очень темное и никакие электрические огни не забивали рассвет облаком света, которое обычно стоит над крупными городами.
