— Куда делся Банитчи? — спросил он, чувствуя, как взаимопонимание между ними ускользает все дальше и дальше. — Он собирается вернуться сюда вечером?
— Не знаю, — ответила она, все еще хмурясь.
Он, совсем запутавшись в усталых и бессвязных мыслях, решил, что даже этот его вопрос можно воспринять так, будто он хотел бы видеть здесь не ее, а Банитчи.
Как оно и есть на самом деле. Но вовсе не потому, что я не доверяю ее профессиональной компетенции. Можно как-то договориться с лавочником, который не доверяет компьютерам, — трудно, но можно. Но вот в разговорах с Чжейго я справляюсь не лучшим образом — все никак не могу выбросить из головы фразочку Банитчи, что ей нравятся мои волосы.
Он решил сменить тему.
— Мне нужна моя почта.
— Я могу вызвать его и попросить, чтобы принес.
Брен совсем забыл о карманных рациях.
— Вызовите, пожалуйста, — попросил он, и Чжейго попыталась.
Снова попыталась.
— Я не могу связаться с ним, — сообщила она.
— Но он жив-здоров?
Вопрос о почте внезапно утратил важность — но отнюдь не многозначительность. Как-то вдруг все пошло ненормально.
— Я уверена, у него все в порядке. — Чжейго собрала карты. — Хотите еще сыграть?
— А если кто-то ворвется сюда и вам потребуется помощь? Как вы думаете, где он?
Широкие ноздри Чжейго еще раздулись.
— Я не беспомощна, нади Брен.
Опять оскорбил ее!
— А если он попал в беду? Что, если на него устроили засаду где-то в коридорах? А мы ничего не знаем…
— Вас сегодня переполняют тревоги.
И в самом деле. Он пытался разобраться в сущности атеви — и тонул; внезапно его охватил панический страх, а неспособность понять заставила усомниться в своей пригодности для этой работы… Только что в разговоре с Чжейго я проявил отсутствие такта, чуткости, восприимчивости — уж не является ли оно моим всеобъемлющим недостатком? Может быть, именно эта душевная глухота, сказавшись в общении с кем-то, и вызвала нависшую надо мной угрозу…
А может, наоборот, это просто паника, вызванная усердием моим охранников, — а они хлопочут, опасаясь какой-то угрозы, которая никогда больше не материализуется…
— Тревоги — из-за чего, пайдхи?
Он поморгал, поднял голову и наткнулся на бестрепетный взгляд желтых глаз.
«А ты не знаешь? — подумал он. — Или этот вопрос — вызов на ссору? Или недоверие ко мне? Зачем эти вопросы?»
Но на языке Чжейго невозможно просто сказать «доверие», по крайней мере в терминах, понятных человеку.
Каждый дом, каждая провинция принадлежит к десятку «ассоциаций» (объединений? сообществ? альянсов? или просто «связей»?), которые образуют целую сеть «ассоциаций» по всей стране, а пограничные провинции этой страны устанавливают ассоциации через условные границы с соседними ассоциациями, и бесконечное, сложное и размытое переплетение границ, которые не являются границами — ни в географическом смысле, ни в смысле разделения сфер интересов… «Доверие», говорите? Скажите лучше ман'тчи — «центральная ассоциация», единственная «ассоциация», которая действительно определяет данную конкретную личность.
— Ман'тчина айчжииа най'ам, — сказал он, на что Чжейго мигнула в третий раз. Это означало: я в первую очередь ассоциат айчжи (товарищ? компаньон? помощник? вассал?). — Най'даней ман'тчини сомай Банитчи?
А чьи в первую очередь ассоциаты вы и Банитчи?
— Табини-айчжииа, хей.
Но атева соврет любому, кроме своего «центрального ассоциата» (товарища? сотрудника? компаньона? сюзерена?).
— Не друг друга? — спросил он. — Я думал, вы с Банитчи очень близки.
— У нас один и тот же ман'тчи.
— А друг к другу?
Он видел, как то, что могло быть правдой, проскочило в ее выражении лица, — и сменилось неизбежной хмурой морщинкой…
— Пайдхи знает вред от таких вопросов, — сказала Чжейго.
— Пайдхи-айчжи, — подчеркнул он, — знает, о чем он спрашивает. Он считает своим долгом спрашивать, нади.
Чжейго поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Какое-то время молчала. Постояла у садовых дверей, глядя наружу, совсем рядом с активированной проволокой — он из-за этого нервничал, но подумал, что не нужно предостерегать ее, просто быть готовым напомнить. Чжейго достаточно обидчива. Он не нанес ей прямого оскорбления. Но, тем не менее, задал вопрос о деле сугубо личном и приватном.
— Переводчику следовало бы знать, что он не получит честного ответа, намекнула она.
А он ответил прямолинейно и вполне ясно для ее политически чувствительного слуха:
— Переводчик служит айчжи, задавая вопросы об истинной иерархии ваших личных взаимосвязей и зависимостей.
В вольном переводе: если тебе придется выбирать, кого предать — айчжи или Банитчи… Так кого ты предашь, Чжейго?
Кого ты уже предала?
А не слишком ли глупо задавать такие вопросы, когда находишься с ней в комнате один на один?
