Нет, так не удрать. Неизвестно, получится ли позвонить в управление и попробовать намекнуть, что тут происходит, — есть огромный риск впрыснуть дезинформацию или недопонимание в ситуацию, и без того нелегкую. Есть, конечно, кодовые фразы для сообщений о беде или убийстве — и, может быть, нужно рискнуть и передать в управление хотя бы это.
Но если Табини по каким-то причинам решит прикрыть связь еще плотнее, чем раньше, то последней информацией, с которой придется работать нашей службе, будет сообщение, что кто-то пытался меня убить, — и это поставит Хэнкс де факто во главу дела. А ей только того и надо, «принимаю командование, иду в атаку», горячая голова, готовая — печальная правда принять все меры, лишь бы проломить молчание Табини… А такой напор может оказаться не самым мудрым курсом при нынешней щекотливой политической ситуации у атеви. Я-то сам верю в Табини — а Хэнкс при сложившихся обстоятельствах верить не станет и может подвести мину под Табини… или прямо сыграть на руку врагам Табини.
Куда ни кинь, всюду клин. И так плохо, и так нехорошо. Молчание Табини — очень нехарактерное явление. В ситуацию входит слишком много переменных. Я сам здесь, на месте — и не имею достаточно информации для действий, а у Дианы Хэнкс, если ей придется прибыть сюда, сведений будет куда меньше и она будет ощущать куда большее давление, вынуждающее ее действовать при полном отсутствии информации, делать что угодно, лишь бы вернуть меня (если не будет трупа)… Это — очень реальное опасение, с самых первых дней: что какому-то айчжи в Шечидане или еще где-нибудь осточертеет выдаивать из пайдхи техническую информацию в день по чайной ложке.
Что-то там насчет мифической гусыни, несущей золотые яйца, — эту притчу первые пайдхиин всеми силами продвигали в атевийскую культуру, так что теперь атеви уверены, что есть на свете такая штука — гусыня, хотя в этом мире настоящих птиц вообще нет, — и что это хоть и чужеземная, но все же чисто атевийская басня.
Вот так тут идет игра. Имей терпение, имей время, продвигайся мелкими шажками, а не широким шагом — рано или поздно люди получат все, что им нужно, и Табини-айчжи тоже.
Гусыниин и золотые яйца.
Банитчи появился одновременно с завтраком — и с грудой почты в руках, точь-в-точь такой, как можно было предвидеть: реклама отдыха в горах, новых изделий и обычных товаров. Она была скучна, как и ожидал Брен, и прохладное не по сезону утро заставило его порадоваться горячему чаю, который внесли новые слуги, заменившие прежних. Он съел легкий завтрак — а теперь хотел посмотреть телевизор.
— Что, по всему городу каналы отключены, или как? — спросил он у Банитчи.
— Не могу сказать, — пожал тот плечами.
Канал погоды, по крайней мере, работал — и сообщал о дожде в восточных горах и не по сезону холодной погоде на всем западном побережье. На пляжах Мосфейры не поплаваешь. Он все думал о доме — о белых пляжах Мосфейры, о высоких горах, все еще с пятнами снега в затененных местах, продолжал думать о человеческих лицах и человеческих толпах.
Прошлой ночью ему приснился дом, в те два часа, которые, кажется, все-таки сумел поспать, — он видел во сне кухню в своем доме, раннее утро, мать и Тоби за завтраком, точно так, как всегда. Мать писала ему регулярно. Тоби писать не любил, но узнавал новости, когда письма Брена приходили домой, и мать передавала ему вести от брата — чем он увлекается и как поживает.
Мать приняла общественный пай Брена, который он оставил, когда победил в конкурсе на место пайдхи и больше не нуждался в принадлежащей ему по праву рождения доле общественного достояния: она соединила этот пай со своими сбережениями от учительских заработков и отдала деньги брату Брена, преданному семье и до невозможности респектабельному, чтобы тот мог начать медицинскую практику на северном берегу.
Тоби вел абсолютно ординарную и процветающую жизнь, именно такую, какой желала мать себе и своим детям — с вполне восхитительными внуками тут же под рукой. Она была счастлива. Брен не писал и никогда не смог бы написать ей все как есть: «Привет, мама, кто-то пытался застрелить меня в постели. Привет, мама, мне не разрешают улететь отсюда». Нет, он всегда писал: «Привет, мама, у меня все отлично. А как ты? Меня заваливают работой. Очень интересно. Хотел бы иметь возможность рассказать тебе побольше…»
Он взял из гардероба свое простое пальто.
— Не это пальто, — сказал Банитчи. Сам протянул руку и снял с вешалки пальто для аудиенций.
— На совет по космосу? — запротестовал Брен, но тут же понял, что его вызывает к себе Табини, хоть Банитчи не сказал ни слова.
— Совет отложен. — Банитчи встряхнул пальто и подал ему, принимая на себя обязанности новых слуг. — Проблеме пропорций грязевого дефлектора придется подождать как минимум несколько дней.
Брен сунул руки в рукава, выпростал из-под воротника косичку и с глубоким вздохом уложил ее на спине. В это прохладное утро тяжесть пальто не показалась ему неприятной.
— Так чего же хочет Табини? — пробормотал он.
