«Я обеспокоен, айчжи-ма. Чувствую, что у меня накапливаются дела в Городе, а ведь несколько проблем и без того было отложено. Надеюсь, Ваш персонал будет держать меня в курсе, ибо я крайне не хотел бы отстать от событий. Как Вы, возможно, знаете, Мальгури не компьютеризован, и о телефонных разговорах здесь, похоже, думать не приходится.
Примите, пожалуйста, мои самые теплые пожелания благоприятных дней и счастливых исходов. Да будут к Вам благосклонны бачжи-начжи, Фортуна и Случай.
Пайдхи-айчжи Брен Камерон с глубоким почтением и преданностью Ассоциации и Табини-айчжи, дня…»
Ему пришлось остановиться и посчитать дату на пальцах — кажется, потерял день. Или два. Он помедлил в замешательстве, решил, что все же только один, вписал дату и запечатал письмо только подвесной печатью, но так, что сургуч, словно нечаянно, скрепил прямо бумагу.
Это письмо для Банитчи, пусть возьмет с собой, когда следующий раз поедет в аэропорт и, можно предположить, на почту.
А потом, на случай, если это письмо не дойдет, он написал копию.
Вернулся Джинана, доложил, что доставил свиток, и спросил, нужна ли еще пайдхи сургучница.
— Мне надо написать еще пару писем, — ответил Брен. — А потом я задую фитиль и почитаю немного, нади, благодарю вас. Не думаю, что мне что-то понадобится. Что служитель вдовы, ушел?
— Да, нанд' пайдхи, дверь заперта на ночь.
— У Банитчи есть ключ.
— Да, есть. А также у нади Чжейго. Но они скорее всего воспользуются кухонным входом.
Кухонный вход. Ну конечно, должен тут быть такой. Пищу-то приносят не со стороны парадной лестницы, а из задних коридоров, через помещения слуг, через спальню и гостиную — и только тогда она попадает на обеденный стол.
— Ну хорошо, я тут сам справлюсь. Доброй ночи, нади Джинана. Благодарю вас. Вы мне очень помогли.
— Доброй ночи, нанд' пайдхи.
Джинана ушел к себе, а Брен закончил переписывать письмо и добавил:
«Если эта копия будет найдена, а письмо аналогичного содержания не дойдет до Вас прежде, Табини-айчжи, обратите подозрения на лицо, который должно было доставить первое сообщение. После полученной от вдовы чашки отравленного чая я не доверяю никому в Мальгури, даже своему собственному персоналу».
Он положил копию в книгу записи гостей, рассчитывая, что ее найдет следующий обитатель этих апартаментов, если он сам не выймет раньше. Это не та книга, которую Банитчи пожелает прочесть в обязательном порядке.
И, как он только что написал в письме, Брен в этот вечер был весьма далек от того, чтобы доверять кому-нибудь или чему-нибудь в Мальгури.
Снаружи рокотал гром, молния словно поджигала дождевые капли на оконном стекле, темном уже по-ночному, на миг высвечивала цвета в янтарно-голубой стеклянной кайме.
Брен читал — он совершенно не был настроен ни спать, ни делить ложе со своими болезненно-жуткими мыслями. Когда слова начинали утомлять зрение или исчерпывали его способность воспринимать атевийский взгляд на мир, он разглядывал картинки. Читал он о давних войнах. О предательствах. Об отравлениях.
Вместе с очередным раскатом грома появился Банитчи, вошел в кабинет и остановился у огня. На черной, отделанной серебром униформе поблескивали мелкие капли тумана, и вид у Банитчи был, кажется, недовольный.
— Нади Брен, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем принимать решение.
В комнате повисла тишина. Брен смотрел на Банитчи, не говоря ни слова, без всякого выражения на лице и думал, что надо бы сказать: «Нади Банитчи, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем уезжать».
Но плевать, пускай Банитчи сам догадывается, о чем я думаю — он-то оставляет мне самому гадать, что у него в мозгах, или куда девалась Чжейго, или почему так называемые слуги, которых они привезли для меня из Города, либо отсутствуют, либо их найти невозможно.
Но, может быть, я сержусь несправедливо, может, поездка Банитчи в аэропорт — или где там он был — имела очень серьезные основания и была слишком секретна, чтобы рассказывать мне… но — черт побери! — я все равно сержусь, злюсь, это особая, обидная злость… вон, стоит там… я и сам не понимал, до какой степени обижен, совершенно непрофессиональной, глупой и чисто человеческой обидой, которая началась с Табини и распространилась на единственных двух атеви, кроме самого Табини, которых я понимал… думал, что понимаю!
Наверное, в этом как-то замешаны регулярно подступающие волны тошноты или чего-то такого внутри. Может, баланс минеральных солей. Может, нехватка витаминов. Может, непривычная пища, которая не поставляет организму питательные вещества, а вымывает их, или химически связывает то, что мне нужно… Можно придумать хоть десяток абсолютно убедительных оправданий для умышленно саморазрушительного поведения, половину — из области диетологической, вторую половину сыскать в том, что, черт побери, мое собственное устройство мозгов или моя собственная культура требуют, чтобы я любил хоть кого-то одного из этого народа, я ведь всю жизнь посвятил тому, чтобы им помочь…
