Затем выскочил за дверь, промчался по коридору, но по лестнице спустился уже более достойным шагом — а внизу тем временем выстроился комитет по торжественной встрече, перед камином в холле поставили столик, на нем лежала сургучница, ленты, маленькие карточки — и стояла очередь жаждущих атеви: каждому надо было подписать карточку, обвязать лентой, запечатать сургучом. И вот, получив подпись и печать, отошел первый турист, довольный и взволнованный, которому досталась неожиданная награда за эту поездку, а еще тридцать стояли в очереди, украдкой поглядывая на Брена, на единственное живое человеческое лицо, которое им довелось увидеть, если, конечно, они не бывали в дальнем Шечидане.
Пайдхи давно привык ко взглядам взрослых. Но с детьми иметь дело куда труднее. Они ведь вырастают на матчими о Войне. Некоторые смотрели исподлобья, другим хотелось потрогать руку пайдхи — проверить, настоящая ли у него кожа. Один спросил, какого цвета его мама — такая же или нет. Некоторые боялись его взгляда, кое-кто спрашивал, есть ли у него пистолет.
— Нет, нади, — лгал он с почти что чистой совестью, — ничего подобного. У нас сейчас мир. Я живу в доме айчжи.
Родитель поинтересовался:
— Вы здесь на отдыхе, нанд' пайдхи?
— Я в восторге от озера, — отвечал Брен, а сам думал, сообщало ли о покушении на него телевидение в той провинции, откуда прибыл этот турист. Учусь ездить верхом. — Он капнул сургучом на карточку и припечатал ленту. Здесь великолепные виды.
Снаружи ударил гром. Туристы начали беспокойно поглядывать на дверь.
— Я потороплюсь, — сказал он и погнал очередь быстрее, припомнив надвигающееся с дальнего конца озера черное облако, которое они видели с горы; ежедневный потоп, сказал он себе, интересно, может, сейчас в здешних местах вообще дождливый сезон, может, именно по этой причине Табини приезжает сюда ранней осенью, а не в середине лета. Надо полагать, Табини знает местный климат и отправил сюда пайдхи, чтоб вымок как следует.
Света еще не было.
— Они здесь так уместны, такие подлинные, — сказал один посетитель другому, имея в виду горящие свечи.
«Прогуляйся в туалеты», — подумал Брен угрюмо, и с тоской вспомнил о горячей ванне — не меньше получаса ждать, пока согреется вода.
Сидя на твердом стуле, он ощущал как минимум некоторое неудобство, последствия знакомства с седельной подушкой и аллюром Нохады плюс напряжение мышц в тех местах, где, по его глубокому убеждению, вовсе не должны существовать какие-то отдельные мускулы.
Порыв сырого и холодного ветра ударил в раскрытые двери, рванул огоньки свечей, разбрызгал сургуч из сургучницы — капли упали на полированное дерево стола. Брен хотел было окликнуть слуг и велеть, чтобы затворили дверь, пока не хлынул дождь, но все они стояли слишком далеко, а он уже почти закончил. Туристы оправятся отсюда через минуту-другую, а от раскрытой двери в холл идет больше света, чем от свечей.
Ударил гром, отразился эхом от стен, а перед Бреном остались последние туристы, пожилая пара. Они попросили:
— Четыре карточки, если пайдхи не возражает, для внуков.
Он подписывал и запечатывал, а прочие туристы с обвязанными карточками в руках сбивались в кучку у открытых дверей. Микроавтобусы подтягивались к выходу, в воздухе уже пахло дождем — резкий контраст с запахом сургуча.
Брен сделал лишнюю карточку и припечатал к ней последнюю ленту — для старика, который говорил без умолку, что его внуков зовут Надими, Фари, Табона и крошка Тигани, у которой только что прорезались первые зубки, а его сын Феди — крестьянин в провинции Дидайни, и не согласится ли пайдхи сфотографироваться?
Брен встал, чувствуя, как с трудом растягиваются одеревеневшие мышцы, он улыбался в камеры под щелканье затворов — другие туристы тоже поспешили получить разрешение на снимок. Теперь он уже не так волновался из-за этой встречи, его воодушевило, что туристы оказались вполне доступными существами, даже дети держались с ним уже гораздо спокойнее. «А ведь это, думал он, — самый близкий мой контакт с простым народом, если не считать тех немногих, кого я встречал на аудиенциях в Шечидане». Воодушевленный успехом своего публичного жеста, действуя в привычках дипломатической работы, он счел себя обязанным проявить ответную любезность и проводить туристов до дверей и автобусов, несмотря на холод; всякое дополнительное проявление доброй воли — всегда правильная политика; и ему понравилась пожилая пара, эти двое шли рядом с ним и расспрашивали о его семье.
— Нет, жены у меня нет, — говорил он, — да, я уже думал об этом…
Барб умерла бы здесь от скуки и раздражения, ей не вынести затворничества, в котором живет пайдхи. Барб задохнулась бы в постоянном окружении службы безопасности, а что до осторожности и осмотрительности ее жизнь никак не отвечала запросам совета… она бы не прошла… и вообще… Барб… я ведь не люблю ее, просто она мне нужна.
К нему протиснулся какой-то мальчик, застыл буквально на расстоянии вытянутой руки и сказал без лишней скромности:
— Смотрите, а я такого же роста!
