Я открыл глаза. Расколотый уже преодолел половину коридора, а Хорь дёргался сломанной куклой, чудом не выронив из арбалета стрелу. На оклик он никак не отреагировал, продолжал корчиться и улыбаться, закрыв глаза. Тогда я выстрелил в Расколотого. Телефон привычно выплюнул острую бритву, и она бесследно утонула в чёрной груди. Кошмар на мгновение замер, и с ним замерло всё: еле заметно сокращающийся переход, пляска цветов под ногами… И Хорь. Но только на мгновение. Расколотый лениво почесал грудь и снова пошёл вперёд, и всё вернулось. Но Хоря уже отпустило.
– Бл*, бл*, бл*! – он выудил из штанов зажигалку и, несколько раз чиркнув, запалил смоченную какой-то дрянью тряпку. Ярко вспыхнувший огонь уставился прямо в грудь Расколотому. – Тут не увернёшься, гнида.
– П-па-па. – голос. Невнятный, как у совсем маленького ребёнка, только пробующего говорить. И пальцы Хоря окаменели на спусковой скобе. – Пааааа.
Из чёрной груди, пытаясь вырваться сквозь туго натянутую, как резина, кожу, проступило маленькое скривившееся личико и две детские ладошки. Искажённый ребёнок, внутри Кошмара, заходился в плаче. Хорь замер, а Расколотый снова зашагал вперёд. «Па», «П-па-пф», «Пааа»: билось внутри головы, а снаружи бил в виски приглушённый детский плач, растворяющий мысли и высасывающий остатки сил. Расколотый, будто рисуясь, рваными, изломанными движениями бросал своё длинное тело вперёд. Хорь глядел сквозь огонь на детское лицо и плакал. Я словно увидел его прошлого: дыры в губе не было, как и язв на лице. Чистый, умиротворённый, с густой шапкой чёрных кудрей, он закрыл глаза, а по щекам текли чистые, пахнущие бергамотом и лавандой, слёзы. Я был заворожен этим преображением, но внутри всё ещё бушевал шквал чужих (И СВОИХ!) эмоций, требующий действовать. Я заставил себя отвернуться и уставился в осколок маски с глазом. Расколотый замер, будто почувствовав во мне что-то неправильное, только продолжал корчиться в нём жуткий морок младенца.
– А вот х*й тебе, урод. – и я хлопнул снизу по ладони Хоря, лежащей на спусковой скобе.
Глухо хакнула тетива. Яркая искра понеслась по коридору. Визг. Жуткий визг бросил нас на стремительно выцветающие в серый плитки пола. Чёрная масса трёхметрового тела забурлила вокруг глубоко погрузившегося пылающего наконечника. Под кожей-резиной вспучивались пузыри, зубы, кричащие пасти, пальцы. Куски маски устремились к «голове» и сложилось, сплавилось в бесстрастное белое лицо, а тело Расколотого… Просто исчезло. В дрожащем воздухе прошелестел усталый вздох. А маска, сиротливо звякнув, упала на серый кафель.
Ржавый гвоздь, мерзко скрипя, оставлял глубокие, тут же зарастающие царапины на белом фарфоре. Хорь, высунув от усердия язык, выцарапывал на высоком лбу и щеках матерные слова. Он этим занимался уже часа два и не надоедало же.
– Престань, заколебал. – я поплотнее запахнулся в плащ и поёрзал на холодном полу, устраиваясь поудобнее. В изолированном подвальном помещении, где мы нашли убежище, пока не стихнет Звон, стоял дряхлый деревянный стол и несколько стульев, куски которых теперь весело полыхали прямо на бетоне.
– Да ладно, весело же. Кот, Кот прикинь, мы же Расколотого завалили! Кто ещё так может, а?! – он приложил маску к лицу и провыл глухим голосом. – Уууууу! Я – страх и ужас! Я..!
– Убери. Это. От. Лица. – что-то в моём голосе заставило его торопливо подчиниться, и он продолжил уже спокойнее:
– Да ладно тебе. Что такого-то? – Хорь снял с огня мятый котелок с чаем. – Унылый ты какой-то стал, Кот, раньше таким не был.
Я смотрел на его плавные, размеренные движения, пока он разливал чай, и удивлялся произошедшей перемене. Со времени побега прошло всего два цикла, но Хоря было не узнать. Этот сломленный, изъеденный злобой человек теперь был полон сил и энергии, и весел, пусть с оттенком истерии. Даже Звон, размеренно бивший в бетонные стены и заставляющий меня (ПРИЯТНО) болезненно морщиться, будто никак не влиял на его приподнятое настроение. Всё-таки, взяв у него стакан с бурой, пахнущей грибом водой, я, от греха подальше, подхватил и маску, запихав её в исхудавший мешок.
– А-то у меня столько поводов веселиться. Лучше скажи, куда мы так летим. Уже два дня в молчанку играешь.
Хорь снова загадочно улыбнулся. Действительно, за всё это время он так и не сказал мне, куда мы прём в таком бешеном темпе. Отделывался только общими фразами, мол, нам там помогут. Ну, может быть. По крайней мере, могут помочь.
– Да ладно тебе, Кот, я просто не хочу портить сюрприз. Там такое место – восторг! Тебе понравится!
– Что ж ты там не живёшь тогда?
– Да это. Того оно, странное. Те, кто остаётся – будто растворяются. Не узнают друзей, ни о чём не помнят. А мне нужно, понимаешь, нужно помнить! – на мгновение в его взгляде снова мелькнула ярость и горечь, но всего на мгновение. – В общем, это не объяснить. Сам увидишь.
– А кто нам там поможет, если все такие беспамятные?
– Да есть там парочка типов. Особенных, бл*. – он злобно плюнул в костёр. – Слышал о Серафимах?
