— Вот и выясняй. — Он с ожесточением надавил на стартер и рванул вперед так, что «газик» взвыл всеми шестеренками.
Нассонов ссадил меня в Бахмачеевской и покатил в район.
На землю светила тысяча солнц, плавя в зыбкие струи горячий, осязаемый буквально всеми клетками тела воздух.
Станица словно вымерла, будто все живое спряталось глубоко под землю, задавленное душной атмосферой.
Было около двенадцати. Я зашел в свою комнату в сельсовете, выпил залпом стакан воды из графина. Уже потом, когда выпил, почувствовал ее отвратительно-теплый вкус.
На улицу больно смотреть — белое, раскаленное пространство, белые горячие стены хат, серая тень под деревьями.
Дела еще, собственно, никакого не было заведено, но я все же решил кое-что проверить. А так как я не имел следственного чемодана, то сунул в карман подвернувшиеся под руку лупу, рулетку, перочинный нож, мягкую кисточку, бумагу и направился к дому бабки Насти.
Старая, перекошенная калитка устало проскрипела ржавыми петлями.
На базу никого. Только из-под кустов у забора, словно выброшенное тряпье, выглядывала спина разомлевшего пса. Он покоился в тяжелой дреме и даже не шевельнулся.
Я заглянул в плотно закрытое окно. И отпрянул. Мы столкнулись глаза в глаза с Ларисой. С бьющимся сердцем я поднялся на крыльцо и постучал.
Она открыла, отстранилась, пропуская меня в хату. В комнате было прохладней, чем на дворе. Я огляделся. Седло и уздечка лежали на лавке.
— Вы тоже ездили на хутор? — спросила девушка, опускаясь на кровать. Единственный стул в комнате был пододвинут мне. Я молча кивнул. — Садись, Дима.
Бедная Лариса! Синие запятые залегли под глазами, возле уголков губ обозначились печальные морщинки.
— Что произошло? — спросил я, не зная, куда девать руки.
— Нассонов уехал в район?
— Да… Ты хоть объясни толком.
— Я ничего не знаю. Ничего.
— Где Маркиз?
— Что ты пристал: объясни да объясни! Я сама хочу, чтобы мне объяснили… — Она закрыла лицо ладонями и заплакала.
Скрипнули половицы, у двери сухо и надтреснуто прозвучал старческий кашель.
На пороге стояла старуха, сложив руки под грудью и беззвучно двигая провалившимся ртом. Она прошамкала:
— Куда отлучишься, кликни. Я запру дверь…
— Хорошо, баба Настя, хорошо… Вы идите, прилягте. — Лариса вытерла щеки и вздохнула.
— Пойми, дело нешуточное. Не старая тряпка — породистый жеребец, — снова заговорил я.
— Что ты от меня-то хочешь? — Она уже, кажется, взяла себя в руки.
— Я хочу тебе помочь;
— Ты и Нассонов сразу решили, что это Сергей. Я протестующе поднял руки.
— Стой… Нассонов прилетел как угорелый. «Едем», — говорит. Ей-богу, я даже был неодетый. И зачем мы ездили в Крученый, не знаю. Не вижу логики.
— И все-таки перво-наперво — туда.
— А ты?
Лариса замолчала, прикусив губу.
— Давай не будем злиться друг на друга, а спокойно, по-человечески поговорим, — предложил я.
Она задумалась. Встряхнула головой.
— Ладно. Маркиз был привязан вон там. — Она поднялась, подошла к окну. Я встал сзади нее. — Видишь, еще сено осталось?
— Выйдем во двор.
— Зачем?
— Вот тоже… Что я отсюда увижу?
Мы вышли во двор.
Под старым, покосившимся навесом, в яслях из растрескавшихся досок лежало разворошенное сено. Я обошел ясли. Земля во многих местах хранила отпечатки лошадиных подков. Они подходили к тыну, беспорядочно запятнав сухую глину. Ограда была мне по грудь.
— Он был крепко привязан?
— Нормально.
— Чем? Веревкой?
— Нет. На нем была обротка.
— Что это такое?
— Ну, уздечка, только без удил….
— Ясно.
Я вынул лупу. Это все-таки производит впечатление. Солидно. Тщательно оглядел следы возле ограды. Они ни о чем не говорили мне.
— А калитка?
— Ворота заперла. На щеколду.
Вся, ну буквально вся земля в следах копыт.
— Что он, мяч гонял по двору, что ли?
— Вечером я его пустила. Он ходил, все осматривался, обнюхивал. Как собачонка. А привязала его на ночь.
Я упорно продолжал разглядывать землю в лупу, хотя чувствовал, что это занятие становится глупым.
Пес, видимо, сильно линял. Весь двор был усыпан клочками рыже-серой собачьей шерсти. Я глянул под кусты. Собака продолжала спать, выставив наружу хребет в свалявшейся грязной шерсти. Во мне шевельнулось брезгливое чувство.
— Когда пропал Маркиз?
— Не знаю. В начале четвертого будто кто-то подтолкнул меня. Я вскочила, глянула в окно. Еще было темно. Луна как раз освещала навес. И обмерла — нет Маркиза.
— А дальше?
— Ну, выскочила… Нет, и все.
— Подожди. Может быть, тебя разбудил скрип ворот, чьи-то шаги?
— Нет, нет! Было совершенно тихо.
— А ворота?
— Заперты.
— И ты сразу пошла на хутор?
Она глянула мне в глаза почти с ненавистью. Но я решил не отступать. В конце концов сейчас я находился при исполнении служебных обязанностей. И личные чувства надо было отмести.
— Почему ты пошла прежде всего в Крученый? Ты ведь пошла пешком. Среди ночи…
— Я не хочу ни перед кем отчитываться! Мне надоело, надоело! Все лезут, шушукаются…
Вот тебе и тихая Лариса! Передо мной стояла вся напружинившаяся рысь.
