Грунд поморщился и смущенно потер подбородок.
— Гм… Вообще-то понятия не имею.
Видимо, у Сары на лице отразилось удивление, потому что профессор поспешил добавить:
— Понимаю, это действительно странно, но я объясню вам, в чем дело. Только не здесь, пожалуйста. Идемте в мой кабинет.
Они пошли обратно теми же коридорами.
— Видеокамеры установлены во всех палатах? — спросила Сара.
— Да, но запись мы не ведем из этических соображений. Уважаем частную жизнь пациентов, даже самых опасных.
— Почему сегодня ночью надзиратель не сумел до вас дозвониться?
— Я был в самолете. Возвращался с конференции по психиатрии, которая проходила в Соединенных Штатах. Так что не обессудьте — из-за смены часовых поясов пока еще плохо соображаю.
Они миновали узкий проход с застекленными дверями, ведущими во внутренний двор, и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Теперь Саре почудилось, будто она и правда попала в XIX век, преодолев временной барьер, — вперед уходил коридор с потемневшим от времени деревянным паркетом, беленными известью стенами и высоким сводчатым потолком, с которого свисали люстры из кованого железа с плафонами в форме тюльпанов.
Директор открыл одну из многочисленных дверей в этом коридоре из другой эпохи и сделал приглашающий жест:
— Прошу вас.
Переступив порог, Сара постаралась сдержать возглас изумления.
Первым сравнением, пришедшим в голову, была королевская часовня. Напротив входа, в глубине кабинета, возвышался монументальный рабочий стол, достойный называться алтарем. За ним поблескивало узкое окно, обрамленное портьерами, которые прекрасно справились бы с ролью занавеса на сцене какого-нибудь театра. Над окном висело деревянное распятие, а дальше взгляд возносился к высокому потолку с крестообразными балками.
У левой стены, в алькове, устроенном между огромными книжными шкафами, стоял на дискосе серебряный потир[4]. Почетное место на правой стене было отведено картине, на которой сразу привлекал к себе внимание центральный персонаж — мертвенно-бледный голый человек был изображен спиной к зрителю; стоя в лодке, он погружал багор в темные воды реки. По сторонам от кормчего сидели две зловещие фигуры в длинных одеждах и с лицами, скрытыми в тени капюшонов.
Обстановку дополнял шкаф из мореного дерева с дверцами, покрытыми затейливой резьбой; с того места, где стояла Сара, сюжет рельефов было не разглядеть.
В кабинете слабо пахло сигарами. Дымчато-снежный рассвет мешался с тусклым сиянием лампы под зеленым абажуром, стоявшей на рабочем столе. Директор зашагал к нему по мягкому ковру, расшитому мифологическими сюжетами. Он сосредоточенно смотрел себе под ноги, будто обдумывал речь.
— Вы верующая, госпожа инспектор?
"Ничего себе вопрос", — подумала Сара. Она пришла сюда не ради теологических дискуссий, однако боялась спугнуть профессора Грунда — пока он расположен к беседе, нужно ее поддерживать, чтобы выудить что-нибудь полезное, — поэтому решила ответить, но с привычной краткостью:
— Я думаю, опасно выбирать веру в ущерб стремлению к свободе.
Директор, только что усевшийся за стол и рассеянно вертевший в руках плексигласовый куб для фотографий, с удивлением вскинул голову:
— Должно быть, вы много читали и думали на эту тему, чтобы сформулировать такой емкий ответ.
— Разумеется. Но сейчас я бы с удовольствием почитала досье мертвого пациента.
— Да-да, конечно. Простите, я не зря упомянул про смену часовых поясов — голова совсем не работает… И должен вам признаться, эта внезапная смерть потрясла меня сильнее, чем кажется, но перед сотрудниками нужно было сохранять лицо.
Ханс Грунд поднялся и открыл резной шкаф. Теперь Саре удалось рассмотреть рельеф: с дверцы злобно гримасничали демоны и огорченно хмурились ангелы вперемежку. Директор достал с полки тонкую картонную папку и протянул ее Саре.
Не дожидаясь приглашения, она села в кресло около стола и, заправив рыжую прядь за ухо, склонилась над досье пациента 488.
В папке оказался всего десяток листов — отчеты о различных курсах лечения, направленных на снижение агрессивности, несколько примечаний о его необычной молчаливости и никаких упоминаний ни о личности пациента, ни о причине его помещения в психиатрическую больницу "Гёустад".
— Почему так мало записей? — спросила Сара.
Директор отвел глаза и откашлялся.
— Послушайте, буду с вами честен. Я не знаю, кто он, и никто о нем здесь ничего не знает. Поэтому личное дело такое тонкое.
— Но вы обещали все объяснить.
— Этот человек поступил в "Гёустад" тридцать шесть лет назад с полной ретроградной амнезией, сопровождавшейся параноидальным бредом. Его привезла полиция, как мне сказали, — он был задержан за агрессивное поведение на улице. При нем не было документов, и он не мог назвать своего имени.
Сара села поудобнее.
— Значит, за тридцать шесть лет ни о нем самом, ни о том, что с ним случилось, так ничего и не выяснилось?
Ханс Грунд покачал головой.
— И никто его не искал?
