– Баба, она хитра и коварна есть как змея,— важно изрек Купецкий Сын, поднимая палец.— Об этом и в библии сказано… Ну, друг Кузьма, примем помолясь! — Перекрестился истово и поднес ко рту грязную фарфоровую чашечку с отбитым краем; выпив, крякнул, понюхал корочку.
Выпили и Кузьма с Василисой. Разлили еще по разу, и спирт кончился.
– Нету, что ли? — спросил Купецкий Сын, заглядывая в туесок.— Вот беда–то… Ладно, завтра еще принесу, ждите.
– И мучки бы немножко,— попросила Василиса, умильно поглядывая на Ваську.— А уж я б тогда такими шаньгами угостила!..
– Можно и мучки,— согласился Васька, обшаривая глазами стол.— А пожевать у тебя, хозяйка, есть что? Мне ить в тайгу идти…
Уже изрядно захмелевший Кузьма подвигал бровями и, глядя в стол, с усилием произнес:
– Ж–жарь, Василиса, рыбу.
– Так вся, родимый, вся,— пригорюнясь, отвечала та.
– Вот всю и жарь!
– Так нету ее, нету…
– Нету? — Кузьма рассердился и стукнул кулаком по столу.— Повешу!..
– За что, родимый?
– 3–за шею!
Чуть побурчав еще, Кузьма начал клевать носом, засыпать прямо за столом. Жалостливо причитая, Василиса отвела его за занавеску и уложила спать.
Купецкий Сын махнул рукой, поднялся из–за стола.
– А ну вас! Даже угостить толком не можете человека. Вот вчерась в гостях у Жухлицкого я такую штуку ел! Вроде сырого теста, ан не то, совсем даже не то. Пища — я те дам!..
– Ты уж не серчай, Василий Галактионыч,— упрашивала Василиса, выходя следом за ним в сени.— Сам знаешь, Кузьма–то у меня сла–а–бенький… А исть сейчас вовсе нечего…
– Ладно, ладно, не вой,— Купецкий Сын потрепал бабу по пышному плечу, притянул к себе.— Даст бог, принесу мучицы и кой–чего еще…
– П равда, Василий Галактионыч? — обрадовалась Василиса.— Ты уж не забывай нас…
Купецкий Сын меж тем подталкивал бабу к куче тряпья в темном углу сеней.
– Ой, что это ты выдумал!..— зашептала Василиса, однако послушно отступая шаг за шагом.— А вдруг да мой выйдет?..
Купецкий Сын молча повалил ее на мягкий ворох, и в тот же миг пронзительный визг потряс ветхие сени, так что сверху посыпалась соломенная труха. Какой–то пес вывернулся из–под Василисы, на бегу тяпнул Ваську за ногу и черной молнией шаркнул в дверь.
– Василиса! — невнятно донеслось из избы.— Чтой-то ты собаку забижаешь?
Купецкий Сын, ошалело вертя головой, пень пнем сидел на полу. Василиса всхлипывая и беззвучно хохоча, тянула его за рукав.
– Господи, вот страху!.. Ступай, Василий Галактионыч… Заходи, буду ждать…
– Тьфу! — стуча зубами, выдавил из себя Васька, встал, болезненно охнул.— Всех собак в Чирокане порешу!
Выйдя на улицу, он сердито огляделся. Да, захирел Чирокан. То ли было в прежние–то годы! Скажем, в такое вот время народу на улицах уже полно. Тянулись обозы, скакали верховые, перекликались бабы, мычали коровы, гуляки, еще с вечера засевшие за столы, только–только начинали расходиться. Столица Золотой тайги, сказать по правде, ночей и не знала: вечер здесь как бы сразу переходил в утро. А сейчас? Улицы безлюдны. Тишина. Во дворах ни души. Только кое–где беличьими хвостами встают столбы дыма. А в отдаленье, выше по реке, мертво и черно застыла драга… Васька вздохнул, запахнулся плотнее в борчатку,— знобкой сыростью тянуло с реки,— и прихрамывая зашагал в сторону от поселка.
Углубившись в тайгу, Купецкий Сын пошел с опаской,— то и дело, прячась за деревьями, воровски глядел назад, прислушивался. Но молчалива и пустынна была тайга, только ветер высоко над головой монотонно шипел в хвое… И Васька, успокоившись, шел дальше.
Уж близ полудня Купецкий Сын, изрядно попетляв по тайге, дошел до вершины угрюмого скалистого распадка. Здесь он в последний раз оглянулся и круто свернул за выступающую углом скалу. Перед ним чернел вход в старую, заброшенную штольню, жиденько дымил небольшой костер. Купецкий Сын остановился, посвистел. Немного спустя в темном зеве штольни что–то шевельнулось и раздался ответный свист.
Еще года три–четыре назад появление нового человека на улицах Чирокана осталось бы незамеченным вовсе, ибо столица Золотой тайги перевидела на своем веку немало разношерстного люда. Изможденные каторжники в кандалах, исправники с лающими голосами, бедовые варнаки, пьяные и трезвые старатели, горные инженеры, красавицы в мехах, тороватые на вид купцы, алчные промышленники, хитроглазые спиртоносы, прижимистые и себе на уме крестьяне, хмурые мастеровые — все они метельным хороводом прошумели, промелькнули здесь, среди кривобоких развалюх, наскоро срубленных казарм, добротных домов, амбаров, и схлынули, как полая вода, после которой остаются по берегам измочаленные стволы, ломаные коряги, сухая ветошь… Было, все было, а теперь вот едва не весь Чирокан из подслеповатых окон, из–за заборов, а то и прямо выскакивая на улицу, пялил глаза на долговязого молодого человека в потрепанном мундирчике горного инженера, вышагивающего по главной улице поселка.
